Когда Крамарчука проводили мимо Штубера, тот подал знак, и полицай приказал сержанту остановиться.
— Сам Беркут что, уже за линией фронта? — спокойно, словно у старого друга-однополчанина, поинтересовался гауптштурмфюрер.
— Еще три дня назад переброшен туда, эсэс, — проговорил Крамарчук с закрытыми глазами, слегка покачиваясь при этом на носках.
Лицо избитое; пышная, черная, без единой седины — что снова поразило Штубера — шевелюра источала густую кровь, остывающую в глубоких лобных морщинах. — При встрече велел кланяться.
— Одно время я считал, что его новое появление в этих краях — легенда. Думал, что это ты выдаешь себя за капитана Беркута. Но со временем… Кстати, почему ты назвал себя его кличкой?
— Так ведь это ваши полицаи признали во мне Беркута.
Я всего лишь подтвердил. Чтобы не разочаровывать. Пусть потешатся. Снова распишут на всех столбах, что Беркут расстрелян.
— Это правда, что он уже капитан? Слух такой был.
— Почему слух? Сама святая правда. Десантники из Москвы приказ привезли.
Звание, вместе с орденом Красной Звезды. Считаете, что не заслуживает?
— Если бы Москве потребовались мои рекомендации, Беркут получил бы их, — без тени иронии произнес барон.
Могилев-Подольский — Берлин — Одесса"
