На одной посередине было мокрое пятно, будто кто-то обмочился.
– Блин горелый, – прошептал Хольгерсен. – Как это могло произойти? Еще пятеро девчонок в комнате, полицейский в коридоре, и никто вот прям ни звука не слыхал? – Он нагнулся к мокрому матрацу и принюхался: – Раз описалась от страха, значит, что-то видела?
– Даже если и видели, не решились вызвать помощь. Даже дежурную медсестру не позвали, пока обход не начался в семь тридцать.
Хольгерсен тихо выругался.
– Если и раньше молчали как рыбы, теперь уж точно не заговорят…
Мэддокс подошел к трупу.
О’Хейган поверх очков взглянула на термометр.
– Кстати, Чарли передает привет, – сообщила она, записывая температуру в блокнот. – Оставил меня здесь, а сам уехал на другой вызов.
Чарли Альфонс был главный коронер острова Ванкувер. С Барб о’Хейган, блестящим судмедэкспертом и суровой немолодой дамой, любившей высказываться за мертвых, Мэддокс познакомился на расследовании дела Аддамса. О’Хейган дружила с Энджи, и обе терпеть не могли Харви Лео.
– Что у нас есть, док?
– Не хотела снимать простыню, пока вы не взглянете на нее как есть, но измерила температуру тела под мышкой. Окоченение еще не наступило. Учитывая температуру трупа и тепло в палате, я бы сказала, что смерть наступила от шести до девяти часов назад.
Мэддокс взглянул на часы – одиннадцать минут девятого.
– Значит, с одиннадцати вечера до двух часов ночи?
– Примерно да, – отозвалась Барб, убирая термометр в сумку на столе и доставая фонарик: – Вам нужно кое-что увидеть.
Она посветила узким лучом в рот покойной и деревянной лопаткой отодвинула скопившуюся там загустевшую кровь.
– Взгляните.
Мэддокс вгляделся и вздрогнув от шока, вскинув глаза на О’Хейган.
– Нет языка, – проговорил он. Во рту Тарасовой торчал только окровавленный обрубок мышцы, заканчивавшийся гладким срезом.
– Да, язык отрезали.
– И где он? – спросил Хольгерсен, подойдя сзади.
– Пока не знаю.
Мэддокс смотрел на мертвое лицо Софии Тарасовой, на широко открытый рот, полный крови.
Вот черт…
– Думаете, от этого она и умерла? – не унимался Хольгерсен. – Истекла кровью из отрезанного языка?
– Могла и захлебнуться кровью, вон как голова запрокинута… Когда попадет ко мне на стол, узнаем больше, – отозвалась О’Хейган.
Недосказанное тяжело и сумрачно повисло в палате. Мэддоксу припомнились слова Тарасовой: «Когда я задала ей вопрос, она ответила по-русски, что мне отрежут язык, если я буду болтать.
