Исковерканную винтовку, которую он до последнего не бросил, доставили в штаб дивизии. Обоих бойцов представили к ордену Отечественной войны. Если не утешение, то память родителям.
— Видел? — поучал меня Ведяпин. — А ты меня слушать не хочешь. Необдуманно вели себя ребята. Ни за грош погибли. Отползать им надо было.
— Ага, как ящерицам, — фыркал я, хотя в душе был согласен, что погибшие непростительно промедлили. — В следующий раз стрелять я буду. Хватит у тебя на хвосте сидеть.
На очередной вылазке старший сержант опередил меня.
Но я уже закусил удила, и чтобы не портить отношений, он сдался и временно взял на себя роль наблюдателя. Я сразу же позорно промахнулся с четырехсот шагов, хотя фриц с полминуты вертел башкой и даже высунулся по грудь. Пуля стеганула по брустверу, сантиметрах в тридцати от немца, и тот мгновенно исчез. Я не учел боковой ветер. Зато на другой день, учтя все ошибки, снял пулеметчика. Вояка, видно, был ценный, потому что, кроме пулеметов, по нам ударила автоматическая пушка «собака», которая своей захлебывавшейся быстрой стрельбой напоминала лай дворовой собаки.
37-миллиметровые снаряды буквально простегали каменистую осыпь, но опоздали.
Мы уже перемахнули в заранее выдолбленное в глине укрытие, защищенное бруствером, и лежали, слушая вой мин, которых высыпали даже больше нормы. Все же молодец Иван! И ложбинку предусмотрел, которую мы ночью целый час углубляли, и эти норы, в которые мы сумели забраться незамеченными.
С того дня я несколько уравнял свое положение в нашей снайперской паре и через раз работал как стрелок.
Когда довел счет до пяти фрицев (шестого не засчитали, не было свидетелей), меня вызвал комбат, похвалил и пообещал представить к медали. Присутствующий при этом замполит высказал две претензии: что я не бываю на комсомольских собраниях в своей восьмой роте, где я состою на учете, и что устраиваем позиции слишком близко к траншеям. Мы с Ведяпиным после выстрела исчезаем, а мины летят в людей.
— В седьмой роте два дня назад бойца убило…
— И в седьмой, и в третьей! И не по одному погибло, — вдруг разозлился комбат.
— Люди сидят, никакой активности. Пулеметчики цинк патронов спалят и докладывают — дюжину фашистов ухлопали. Минометный взвод, те вообще за неделю и пушку разнесли, и три пулеметных гнезда, а фрицев в докладной аж два десятка карандашом на бумаге перебили. Да если б каждый из нас по одному гаду убил или даже крепко ранил, война бы уже кончилась. А боец Першанин шесть немцев ухлопал. Почти отделение.
