В то время как на калифорнийской волне играл серф-рок, сопровождаемый перестукиванием капель дождя по козырьку надвинутой на глаза бейсболки, на станции Колорадо звучали традиционные рождественские песни под аккомпанемент веселого звона бубенцов, в которые суровый денверский мороз превращал твои яйца.
Пока я размышлял о своем стремительно разваливающемся будущем, раздалось бренчание дверного колокольчика и из распахнутой входной двери потянуло ледяным сквозняком.
– Какого дьявола он забыл в этом гадюшнике? – послышался знакомый голос с шотландским акцентом.
– На дне мусоровоза пахнет лучше.
– Отряд плохишей в полном составе, – недовольно проворчала Шайла, протирая стакан оранжевой тряпкой. – Или, правильнее сказать, три смертных греха: похоть, уныние и гордыня.
Я обернулся и заметил Громова и Коннора МакБрайда. Они подошли к барной стойке и заняли места по обе стороны от меня.
– Не ожидала тебя снова здесь увидеть, – обратилась барменша к Максу. – Разве после той драки с байкерами, которая создала бару кучу проблем, ты не должен был навсегда забыть сюда дорогу?
– Не будь такой злопамятной, куколка.
– Бес взял стакан, стоящий передо мной, понюхал его содержимое и поморщился. – Кто-то же должен надеть супергеройский плащ и доставить этого пьянчужку домой. Кстати, во сколько ты сегодня заканчиваешь?
– Шай все еще не свободна, дружище, – произнес я слегка заплетающимся языком.
– Отстой, – трагично вздохнул Громов, запуская унизанные серебряными перстнями пальцы в свои растрепанные темно-русые волосы.
Шайла достала из пластикового диспенсера две салфетки, положила их на стойку и вопросительно посмотрела на Коннора, который брезгливо стряхивал с рукава своего новенького шерстяного пальто от Армани несуществующие пылинки.
– Что будете пить?
Кей поднял голову, и его колючие карие глаза насмешливо блеснули.
– Бокал «Шато Петрюс», пожалуйста.
– О, одну минуточку, мистер МакБрайд. – Шайла нырнула к нижнему шкафу, оттуда послышался короткий звон стекла, после чего девушка резко выпрямилась и стукнула по стойке кулаком, из которого торчал средний палец.
– С вас десять тысяч долларов.
Строго высеченное лицо Коннора с короткой аккуратной щетиной и острыми, как лезвия коньков, скулами сохранило абсолютную невозмутимость. Он поднял правую руку ладонью вверх и левой смахнул с нее воображаемые купюры.
– Сдачи не надо.
– С тобой приятно иметь дело.
– Чего не скажешь о тебе.
– Ву-ху-у… – присвистнул Макс.
