Завершись все успешно с точки зрения Гартунга, Аркадий Михайлович мог бы нанести весьма даже неслабый удар по эмиграции всех толков, мастей и идейных направлений: кого-то крепенько прижать, кого-то, вероятно, с помощью французской полиции заполучить в Россию, возможно, прищемить революционные типографии на бульваре Сен-Жак и проспекте д'Орлеан… Одним словом, устроить, пользуясь местными идиомами, неплохую Варфоломеевскую ночь господам доселе недоступным эмигрантам… Двух зайцев ухлопал бы Аркадий Михайлович, незаурядного ума и превеликой подлости человек: и серьезный удар по эмиграции нанести, и, избавившись от Бестужева, выступить главным победителем в деле Штепанека, что влекло за собою некоторое перераспределение почестей и наград… Умнейший все же человек… И мерзавец первостатейный.
Так — нельзя. Совершенно против чести.
Ярость как-то незаметно перетекла в унылую, можно бы даже выразиться, философическую печаль. Бестужев не был ни идеалистом, ни романтиком, он прекрасно понимал, что подлость человеческая неискоренима и существовать будет, пока сохранится сам род человеческий.
Однако всякий раз, когда случалось сталкиваться с подобным среди своих, Бестужева прямо-таки бросало в тоскливое удивление, в брезгливую тоску… Всему есть рубежи и границы… Должен существовать некий предел для грязи — но начинаешь со страхом подозревать, что другие рассуждают иначе… Он пробежал взглядом написанное. Кивнул: — Ну, в общем и целом… Подпишитесь полным именем. Эй там, в углу! — громко позвал он, не оборачиваясь в ту сторону.
— Быстренько шкандыбай сюда и тоже подпишись со всей обстоятельностью. И не притворяйся, будто неграмотный — это купеческий-то приказчик? Да и брюхо уже не болит наверняка… Живо, тварь!
Поднявшись на ноги, Пантелей заковылял к столу, тихонечко причитая под нос что-то жалостное. Пока он царапал карандашом, Бестужев обдумывал дальнейшие действия — что не отняло много времени, поскольку выбор был, знаете ли, небогат…
— Ну что же, — сказал он, аккуратно свернув листы и упрятав их в потайной карман, — пошли во двор, декаденты…
— Помилуйте, ваше!!! — прямо-таки хором взвыли прощелыги.
— Не скулите, — брезгливо сказал Бестужев. — Слово офицера, оставлю живыми… Кому говорю, пошли! — и он повел стволом револьвера.
Во дворе он заставил Пантелея настежь распахнуть ворота, уселся на облучок, подобрал вожжи. Застоявшаяся сытая лошадка встрепенулась.
— А мы как же… — промямлил Пантелей.
— Вы? — покривил губы Бестужев.
