На официальном приеме ничего не решали. Просто ограничившись формальностями. Все дела велись в камерных встречах, проводимых царем, как, впрочем, и происходило обычно.
Не ассамблеях.
Нет.
Царевич отговорил устраивать эти веселые мероприятия перед османскими гостями. Хотя тот порывался.
Просто на встречах.
С ограниченным составом, проводимых… в кафе.
Странно, конечно, но почему нет? Основной зал был уже полностью приведен в порядок. Хороший гигиенический блок, без нужды бегать с горшками или посещать нужник на отшибе.
Да еще и с нормальными умывальниками и так же биде. Разделения на мужские и женские кабинки Алексей не делал, поэтому, на всякий случай оснастил все этим нехитрым делом. Что было весьма кстати для мусульман.
Ну и так далее.
Кафе, на удивление оказалось самым продвинутым и удобным местом для таких встреч. И вкусным. Напиваться ведь как на ассамблеях не требовалось, а коротать время за беседами, употребляя вкусные напитки под легкие закуски и десерты… самое то.
Ну и оформление.
В отличие от барокко, модного в Европе в те годы, в том числе и уважаемое самим царем, Алексей больше тяготел к классицизму.
Насколько он вообще его себе представлял, так как воспринимал с высоты XXI века с налетом всякого разного. Ну и… царевич не был дизайнером. Поэтому мог только объясняться на пальцах и принимать сначала эскизы, а потом и работы у лютей, что всю жизнь занимались барочными оформлениями.
Так или иначе — выглядело помещение главного зала просторным, светлым и в известной степени легким.
Но главное — не так, как у других. Совсем не так. Уж где-где, а в османской державе прекрасно представляли себе убранства во дворцах всех своих соседей.
Царевич также принимал участие в таких беседах. В основном молчал, но по согласованию с отцом иногда включался в разговоры.
— Я слышал, — осторожно спросил Алексей, — что брат султана занедужил.
— Это великое горе, — также осторожно ответил посол. — Уже в пути я узнал о его смерти. Великий Аллах забрал его на небеса.
— Вслед за матерью?
— К огромной нашей печали.
— Надеюсь, вашему господину, Мустафе ничего не угрожает? Такие смерти… это очень опасно. Вам известно, что случилось?
— К сожалению, я не лекарь и в таких делах не сведущ, — развел руками посол. — И могу только горевать, как и все подданные моего господина. Столь быстро утратить и мать, и брата… это величайшее испытание.
Царевич кивнул, многозначительно улыбнувшись.
— Ты что-то знаешь? — спросил на немецком Петр.
— Слухи ходят об эвтаназии.
