Прижала Санькину голову к своей груди — какая власть, вот так она всех их побеждает.
«Я не хочу, не хочу», — твердил Саня про себя, но это не помогло. Он был уже внутри, и деваться было некуда. Тихий удовлетворенный смешок:
— Ну вот, вода дырочку найдет.
То, что могло быть началом, было одновременно и завершением.
Сжало и выбросило. Липко, горячо. И безумно стыдно. Это и есть оно?
Надька искала ртом его губы. Он вежливо их предоставил. Она облизала его рот большим языком и немного всунула язык под верхнюю губу.
Всосала воздух. Раздался чмокающий звук.
— Умри, но не давай поцелуя без любви, — сказала она шепотом.
Это уж точно. Лучше умереть, чем все это…
На улице стоял нескончаемый мелкий дождь. Илья ждал его на противоположной стороне переулка. Подошел.
— Все нормально? — спросил без всякой улыбки, деловито.
— Нормально. Довольно мерзко, — ответил Саня легким голосом, так что Илья даже не догадался, насколько ему мерзко.
Они молча дошли до Саниного дома, простились у подъезда.
Назавтра Саня не пришел в школу.
Заболел. Всегдашняя болезнь — температура под сорок, и ничего больше. Сквозь сон мерещилось, что умирает, что у него сифилис или еще что-то похуже. Но ничего такого не было. Через три дня температура спала, он еще несколько дней провалялся в постели, бабушка варила ему морс, делала трубочки со взбитыми сливками и терла зеленые яблоки на самой мелкой терке, а он боролся с набегающими постоянно приступами отвращения к себе, к своему телу, предавшему его и ответившему на чужой зов вопреки его, Саниному, желанию… Или не вопреки?
Лежал и читал «Одиссею».
Дочитал до места, где Одиссеевы спутники гребли мимо острова сирен и уши их были залиты воском — а то бы попрыгали в воду и поплыли на голоса сирен, — а Одиссей, привязанный ремнями к мачте, корчился и пытался содрать с себя узы, чтобы кинуться в море и плыть навстречу нестерпимо зовущему пению. Он был единственный, кто услышал эти звуки и выжил. Каменистые берега были усыпаны ссохшимися кожами да сухими костями достигших острова путешественников — клюнули на приманку чарующего двухголосья и были высосаны сиренами-кровопийцами.
— Нюта, как ты думаешь, эпизод с сиренами — о власти пола над мужчиной?
Анна Александровна замерла с блюдечком в руках:
— Санечка, я об этом никогда не думала. Ты совершенно прав. Но не только над мужчиной — и над женщиной тоже. Вообще — над человеком. Любовь и голод правят миром — ужасная пошлость, но, видно, так оно и есть.
