Квартира у Орловых была хоть и большая, но неудобная. Родители занимали две большие смежные комнаты, у Андрея была девятиметровка. Борис Иванович страдал бессонницей, а водопроводные трубы, подверженные эффекту Помпиду, начинали страдальчески реветь, если открыть кран. Помыться, таким образом, после того как родители укладывались, было бы бесчеловечным.
В темноте, лежа вдвоем на узеньком диванчике, не оставлявшем места для обид, он заговорил с ней, как только убедился, что ему ни в чем не отказано:
— Ты дура, Танька.
Я же мужик. Ты на меня ставь. Не пузырься. Я люблю тебя. У нас же все, все общее…
Она ничего не отвечала — общность их была наиполнейшая. Когда же она исчерпалась, Таня сказала грустным и пустым голосом:
— Кажется, я опять влипла.
Он зажег свет, закурил. Она укрылась от света в подушку.
— Ну вот мы и приехали. Я так считаю, рожай. Девочку, ладно?
Она никогда не плакала. Но если бы заплакала, то именно сейчас. И он это понимал.
— Ага. Тебе аспирантура, а мне девочка с пеленками…
Таня оформилась на работу в академический институт, сделала аборт и собралась на юг.
Андрей остался сдавать приемные экзамены в аспирантуру. Перед отъездом они подали заявление в ЗАГС. Андрей считал это необходимым. Настроение все равно было паршивое. Каждый из них делал не совсем то, что хотел, и раздражался в душе на другого."
"Андрей провожал ее на вокзал. Ехала она не одна. Часть их компании уже была в Коктебеле, теперь ехали остальные, весело, с комфортом, взяв с немыслимой в те времена переплатой два отдельных купе.
Они поцеловались на перроне, и она поднялась на ступеньки вагона. Изогнувшись, она помахала ему рукой. Так она и запомнилась ему в эту последнюю минуту их совместной жизни: в красной мужской рубашке с не застегнутыми на запястьях пуговицами, с распущенным, бессмысленно длинным шарфом на тонкой шее… Это был ее собственный шик, она начинала носить что-то особенное, свое, — и все за ней повторяли.
Поезд уже тронулся, и он крикнул ей вслед:
— Смотри ты там в Витеньку не влюбись!
Это была постоянная шутка их компании.
Начинающий писатель Витенька входил в моду, и девушки вились вокруг него густым роем.
— Если влюблюсь, немедленно сообщу! Телеграфом! — крикнула Таня, уже двигаясь в сторону юга.
К Орлову Андрею Соколова Таня больше не вернулась. Она позвонила ему десять дней спустя, ночью, разбудила Бориса Ивановича, который наутро Андрею высказал все, что он о нем думал. Но это значения уже не имело.
