Дело шло уже к трем, надо было ехать за билетом, потом в издательство, потом забрать подарок для старой подруги, живущей в Берлине… потом кто-то вечером должен был принести не то письмо, не то какие-то документы во Франкфурт.
Когда Хава наконец пришла, потерявшая терпение Женя уже стояла у дверей в куртке. Она сунула руку в карман, где лежали приготовленные деньги, — от усталого раздражения никаких слов уже не осталось.
Хава стояла в дверях — в черном длинном пальто, в какой-то черной чалмашке на маленькой голове, и все это черное было ей к лицу.
К белоснежному лицу нестареющей красавицы.
— Ну ты, блядь, богиня, одно слово! — зло и восхищенно обронила Женя, протягивая ей конверт. — Я тебя второй час жду, у меня руки от спешки трясутся…
Хава тщательно уложила конверт в сумочку и теперь медленно расстегивала зеркально-черные пуговицы, и глаза ее отливали тем же зеркальным блеском, но ярко-синим.
— Спасибо, что дождалась. Зачем ты сквернословишь, Женечка? Ну хорошо, я-то знаю твою добрую душу, но другие могут подумать…
— Слушай, а чего ты раздеваешься, ты что, не видишь, я уже выхожу? Я опаздываю…
— Я на минуту в туалет, — объяснила Хава и величаво пошла в глубь квартиры.
Под черным пальто было черное платье, и чулки тоже были черными.
Потом она вышла из уборной, что-то шевеля губами.
— Нет, — сказала Хава как будто сама себе, — нет, я не могу тебе этого не сказать. Это действительно очень важно. Присядь на минутку.
Женя просто обомлела от изумления.
— Галя, а ты не охренела часом? Я же говорю тебе — опаздываю…
— Ты понимаешь, Женечка, сегодня большой праздник, Иом-Киппур.
Ты понимаешь? День покаяния. Это как Великий пост, но сосредоточенный в один день. В этот день не пьют, не едят. Только молятся. Это День Божий. День покоя.
Женя зашнуровывала правый ботинок. Шнурок плохо пролезал под металлический крючок.
— Да, покоя… — механически повторила Женя. — Ты одевайся, Хава, ты меня и так на час задержала.
Хава сняла с вешалки свое торжественное пальто и замерла:
— Женечка! Нельзя жить в такой суете, как ты живешь.
Вообще нельзя, а особенно — сегодня.
Женя рванула шнурок, он порвался. Обрывок тонкой кожаной тесемки она отшвырнула в сторону. Сбросила ботинок, сунула ноги в мокасины. Поднялась — в глазах потемнело: то ли от резкой смены положения, то ли от вспыхнувшей злости.
Хава набросила на себя пальто, посмотрела в зеркало — никакой суеты не было в лице, один покой и умиротворение.
Женя запирала дверь, Хава вызвала лифт.
