Конец сказки

Великий Тодор явился к последним из них, когда те совсем отчаялись. Он повел их в новые места. Дал им надежду. А что они при этом немного… изменились, то не страшно. Ради выживания необходимо меняться, это закон самой жизни.

Теперь они не кентавры. Теперь они тодоры. Могучие и бессмертные. Скачущие сквозь круговерть миров за своим вожаком. Вечная охота – вот теперь их удел.

Воистину Великий Тодор облагодетельствовал этих несчастных.

– Ищите свежую могилу, – велел он. – Вряд ли их здесь много.

Поиски продлились недолго.

Несколько минут – и тодоры наткнулись на разрытую землю. Могила была уже далеко не свежей – минули целые месяцы, – да и не могилой как таковой. Очокочи просто закопали, как закапывают павшую скотину.

Несмотря на зимнее время, рикирал дак успел провонять, а в мясе копошились черви. Вытащив эту смрадную волосатую тушу, тодоры встали вокруг и затрясли бородами.

Сатир. Еще один сатир. На этот раз редкая порода, правда – топорогрудый. В свою бытность кентаврами тодоры с ними почти и не пересекались.

Великий Тодор иногда жалел, что не взял под руку и сатиров, пока те еще были многочисленны. Он не успел. Не позаботился о них вовремя. Остатки сатиров вошли в свиту древнего бога Пана – и сгинули вместе с ним.

Двенадцать веков минуло с тех пор, как Пан умер на острове Паксос. Великий Тодор был там. Был свидетелем его смерти. Видел все своими глазами.

Именно в тот день он понял, что по-прежнему уже ничего не будет. Именно после этого и явился к последним кентаврам.

Ну а теперь, похоже, он видит перед собой последнего сатира.

Мертвым. Судя по переломанным костям – его забили чем-то очень тяжелым. Да еще и горло перерезано.

Интересно, зачем Кащею это мертвое мясо?

– Хей!.. Хей!.. – покрикивал Иван. – Опа!.. Опа!.. Давай, дядька Самсон, всерьез дерись, не поддавайся!

– Да я и… не поддаюсь!.. уф!.. – сердито ухал воевода, прижимаясь к столбу.

Приходилось ему тяжко. Прежде-то он княжича валял в пыли, как щенка. Хоть на дубинах, хоть на шестах, хоть на деревянных мечах, как сейчас.

Всю дурь из парнишки выбивал, схватке молодецкой учил.

Выучил, похоже. И хорошо выучил. Иван прыгал по двору, как горный козлик, размахивал мечом, словно веточкой. Вовремя встречал каждый удар воеводы, давал сдачи, сам пырял немолодого уже хоробра то в руку, то в грудь, то в объемистое чрево.

Не будь схватка потешной – лежать бы давно воеводе бездыханным.

Княжичу было весело. Босой, в одной только рубахе, он раскраснелся, разгорячился.