Конец сказки

Отбросила деревяшки, схватила Ивана за грудки и рявкнула:

– И больше чтоб удирать не смел! Неча от невесты своей бегать, дурак!

– И то, – хмыкнул Яромир, с удовольствием на это взирая. – Ты что же в бега-то подался, Иван? Тебе сейчас к алтарю идти, свадьбу с красой-девицей играть.

– Да не собираюсь я на ней жениться! – проныл Иван.

– Возьми свои слова обратно! – затрясла его Синеглазка. – Возьми свои слова обратно!

– Злая ты какая-то, – задумчиво произнес Яромир. – Вы, поляницы, все такие злые?

– Уж подобрей вас, мужское племя! – сверкнула глазами царица.

– Ну не скажи, не скажи, – возразил оборотень. – Вот если мужчина вдруг в баню зайдет, когда там женщины парятся – так они же недобро его встретят. Орать будут. Кипятком плеснуть даже могут. А если женщина зайдет, когда там мужчины? Ей все там очень рады будут. Поздороваются вежественно, в гости пригласят. Считаю, верное доказательство: мужчины добрее женщин.

Синеглазка вскинулась, шумно задышала, стала подыскивать нужные слова – да не успела.

Из-за деревьев донесся шорох – и Яромир поднял руку.

– Тихо всем, – негромко сказал он.

Поляница и сама сразу смолкла, напряглась. В руке ее объявилась сабля. Иван выдвинул из ножен Самосек.

Яромир потянул носом. В человечьем облике нюх его и близко не равнялся с волчьим, но обычных людей все же оставлял позади. И сейчас он учуял прогорклый жир, недавно пролитую кровь и гнилостное дыхание. Да такое сильное, что хоть ноздри затыкай.

– Самоядь, – промолвил оборотень.

Иван вздрогнул.

Про этих жутких тварей он слыхал. А вот Синеглазка только нахмурилась недоуменно. Поляницы кочуют гораздо полуденнее, дивьи народы им неведомы.

И когда на поляну выступили шесть нескладных фигур, она едва удержалась от крика.

Много всяких созданий служит Кащею. Отребье разбойное, сила нечистая, чудища лесные и болотные. Но самоядины – самые нелепые уроды изо всех.

Вроде и похожи на людей. Руки, ноги, головы. Кожа очень бледная, правда, да телеса рыхлые, как у моржей. Блестят аж от жира – самоядь им себя смазывает вместо одежи.

А для красоты еще и кровью раскрашиваются, узорами красными.

Но это ладно. А вот головы их… совсем не людские лица. Ни ртов, ни носов – ровно блин ноздреватый, плохо пропеченный. Пара глаз с него таращится – без век, без ресниц, точно пара круглях слюдяных.

И темя. Все темя самоядина – сплошной рот. Без зубов, без языка – этакий зев о четырех лепестках. Распахивается и снова смыкается, причмокивает, воздух втягивает.