Конго Реквием

Он даже не увидит, как мгновенно прокручивается вся его жизнь. Ему придется довольствоваться этой мерзкой мордой, пускающей слюни над ним.

Шипы вонзились глубже. Он больше не мог шевельнуться. В кости проникал холод смерти. Сердечный ритм замедлялся. На поверхности сознания всплывали, как вулканические пузырьки, формулировки: «Лезвие перерезало гортань на уровне голосовой щели», «Острие проникло в пищевод и наружные яремные вены», «Ранение расположено между грудинно-ключично-сосковыми мышцами»… Выдержки из отчета о его собственном вскрытии…

И вдруг половина лица Фарабо разлетелась осколками на фоне синего неба.

Плоть, кости и глаза рассеялись в утреннем свете. Давление проволоки разом ослабло. Голова Эрвана упала подбородком на грудь. Последним усилием он поднял глаза и увидел очень четко вырисовывающегося на фоне дальней стены сосен Лоика, бегущего к нему. И еще четче: пистолет в его руке. Тот самый, который солдаты в действительности не нашли, а Лоик сохранил втихаря, чтобы прикончить убийцу сестры.

Чудом виртуозности он умудрился поразить цель на расстоянии более двухсот метров – и не просто поразить: тот факт, что он просто-напросто разнес ему череп, означал, что пуля сохранила максимальную энергию и шла по самой чистой траектории. Лоик заключил договор со свинцом и огнем.

В последний момент перед тем, как потерять сознание, Эрван уловил гудение над головой. Он попытался шевельнуться, но колючий ошейник не допускал ни малейшего движения, а веки стали слишком тяжелыми.

Однако, несмотря на похоронный звон в сердце, которое билось все глуше, он узнал «Super Puma».

Их засекли. Они победили. Его спасут. Секундный порыв позволил Эрвану открыть глаза и мигнуть прямо в солнце. В белом сполохе ему потребовалось одно мгновение, чтобы осознать то, что он увидел: среди травы, полегшей под воздушной волной от лопастей, Лоик на коленях над Фарабо рвал то, что оставалось у того от лица, выкрикивая имя Гаэль.

Лоик был один на похоронах Гаэль. И Гаэль была одна в склепе на кладбище Монпарнас.

Он никого не предупредил, за исключением Софии, которая предложила пойти с ним. Он отказался. Эти похороны были завершением крестного пути, по которому он шел в одиночестве уже четыре дня, сначала в Бресте, в морге «Cavale blanche», потом в холодильной комнате парижского похоронного бюро – того же самого, которое укладывало в гроб их отца.