Конкурс убийц

Совсем недавно ему казалось, что под его ногами горит земля, что он может не есть и не спать вовсе, и при необходимости способен забить демона тульским пряником. В целях самообороны, конечно. Сегодня внезапно вспомнил, что ему лично, полковнику Гурову, вся эта суета с фестивалем не нужна. Прав был Мохов, не его это дело. Нужно ехать домой. Жарить мясо, не забывать поливать шашлыки, чтобы не подгорели. Сходить на новый спектакль Маши и подарить ей самый большой букет из всех, что театралы принесут к сцене. Смеяться над анекдотами Крячко, выполнять план по раскрываемости.

Все будет хорошо.

Для этого всего-то и нужно, что опустить руки. Просто смириться с тем, что где-то, за сотни километров от него, люди, которых он не знает, поливают грязью Аджея Полонского. А он не станет защищаться. Потому что считает, что даже выбравшись из канавы на сухую, прогретую солнцем и расцвеченную васильками полянку, он грязь эту заслужил. Потому что родился в ней и наелся досыта, пока, рыча и отплевываясь, полз к свету. Прошлое есть у каждого.

И порой оно таково, что проще позволить ему поглотить себя, чем открыться перед кем-то.

В невеселых думах Гуров собрал вещи, благо было их немного. Осталось навестить Капитолину Сергеевну, сдать квартиру хозяйке и добраться до аэропорта. Мысль эта почему-то привела Гурова в крайнее раздражение. После чего он, вытянувшись на диване, занялся тем, за что бы его точно похвалил Крячко, а именно, стал гуглить новости культуры.

Фестиваль продолжал радовать и ратовать за победу духа над низменными страстями по-прежнему.

Разве что теперь новостная лента пестрила гневными сообщениями, фотографиями свежих синяков и изуродованных стен. Под гнев местных жителей попадали все изображения на стенах и заборах, расправы избегала лишь реклама. Более же всего страдали изображения, написанные кистью по штукатурке. Кто-то из вандалов все же выяснил, что такое фреска. Старые стены, оживленные росписью, по одному лишь подозрению в том, что над ними трудился Полонский, теряли не только слой извести со штукатурки, но и изрядную часть кирпичей. Среди всеобщего негодования можно было выделить одну, самую высокую, яростную ноту. Люди ждали слова. Обращения к ним Полонского. Объяснений, извинений, оправданий? Сложно понять. Ангел обратился с речью к своей пастве только к вечеру. Улыбки и прежнего огня в глазах у него как не бывало. Гуров смотрел на то, как в геометрической прогрессии увеличивается количество просмотров, и понимал, что Аджей просит зря.