Повернув голову, застала момент с моим всеобщим осмеянием. Видела лица веселящихся студентов и даже пары учителей, о присутствии которых в тот момент даже не подозревала, впрочем, им тоже смешно было. На видео я плакала и убегала.
На мостике воцарилась тишина. Абсолютная. На Лэксара смотреть было страшно, потому что даже увиденного зверского лица вечно ледяного Нума мне было достаточно.
– Вам самим не противно, майор? И вы еще удивляетесь, что с землянами не хотят иметь дел во многих системах и в торговый союз принимать не торопятся.
Мы можем послать это видео для рассмотрения в правоохранительные органы нашей системы. Или решить все наши разногласия здесь, не впутывая политику, – капитан Хошори, молчавший до сего момента, говорил спокойно и с расстановкой. – Но для этого вы, как минимум, возместите семье Войнич моральный ущерб, раз уж вы теперь знаете о новом статусе их дочери. Позвольте узнать, а без статуса, значит, можно унижать талантливую девушку только за то, что родилась не там, где приличным людям положено?
Майор с некой досадой потер шею.
По всей видимости, вспотел еще сильнее. Вот и встрял вояка. Одни нагадили, а ему лопату в руки и разгребай.
– Это внутренние дела системы, капитан, – мужчина пытался вяло оправдаться. – Мы сами накажем виновных в данном инциденте. В Марсианской Инженерной Академии Космического Управления будет проведена проверка по данному инциденту. Секретарь, временно заблокировавшая личную карту госпожи Войнич, уже уволена, на нее заведено административное дело.
Сейчас устанавливается степень вины остальных…
– Виновным, Варшов, я уже и без вас шеи свернул, – прорычал Лэксар. – И еще не одну сверну. Если вы сейчас же не предъявите мне здоровых и по возможности счастливых остальных членов семьи Войнич. А уж потом мы решим, давать этому делу ход или…
В этот момент, на спасение, а может и наоборот, открылась дверь, и ввели маму и девочек. Бедную Лилю, поддерживая за талию, буквально на себе несли Петуния и Камелия. Мама же почему-то сама хромала.
Папа бросился сначала к Лили и усадив ее на кресло, которое до недавнего времени занимал сам, а потом прижал к себе мою мамочку. Мой суровый отец, всю жизнь проработав на свалке, таская железки порою весом больше его самого, сейчас выглядел очень взволнованно и, казалось, еще чуть-чуть и расплачется. Его руки предательски тряслись, выдавая, насколько сложно ему сдерживаться. Его, гордого мужчину, унизили, сделали слабым и беспомощным в глазах жены и дочерей.
