Что каким-то образом я показала ему, что любовь возможна. Не обязательно со мной. Я лишь показала ему, что он способен дарить и принимать любовь. Однако он продолжал считать, что ему это не под силу.
Я не знаю точно, в какой момент я в него влюбилась. Возможно, семя было посажено в день нашей свадьбы, и оно прорастало каждый раз, когда он переставал язвить и обижать. Каждая искренняя улыбка подпитывала это чувство, делая его сильнее. Каждый добрый поступок по отношению к Пенни, к кому-то из Гэвинов или ко мне поддерживал зарождающееся чувство, пока оно не овладело мной до такой степени, что я осознала: теперь оно со мной навсегда.
В тот день, когда к нам приехала Дженна, я поняла, что люблю его. Головная боль, которая мучила его весь день, сделала его необычайно уязвимым. Он не только позволял мне заботиться о себе, но, казалось, получал от этого удовольствие. Он продолжал меня поддразнивать, но это звучало мило и забавно, а иногда даже нежно. Когда он лег спать, то показал себя с другой стороны.
Его голос тихо гудел в темноте, когда он меня утешал, а его извинения звучали искренне, когда он просил прощения за то, как обращался со мной в прошлом. Но простила я его за несколько дней, а может быть, даже недель, до того, как он об этом попросил. Затем он притянул меня к себе, и я почувствовала себя в безопасности – впервые с тех пор, как умерли мои родители. Довольная, я заснула в его теплых объятиях.
На следующее утро я открыла для себя нечто новое – его сексуальность и чувство юмора.
То, как он отреагировал на то, что мы проснулись, а наши тела оказались переплетенными друг с другом; то, как забавно он выставил Дженну из спальни и как целовал меня, пока у меня не перехватило дыхание. В нем бурлила страсть, его голос после сна звучал низко и хрипловато. Его замечание о расширении наших границ заставило мое сердце биться чаще, и я впервые в жизни поняла, что влюбляюсь.
К сожалению, я знала, что он никогда не изменится настолько, чтобы позволить мне себя любить.
Что он не примет мою любовь. У нас наступило перемирие. К его и моему удивлению, мы стали друзьями. Его оскорбления превратились в игривые поддразнивания, а пренебрежительное отношение и вовсе исчезло. Тем не менее, я знала, что это все, кем я могу для него быть. Другом и соратником."
"Я вздохнула и зарылась пальцами ног глубже в остывающий песок. Скоро придется уйти в дом. Как только солнце село, стало холоднее, и я уже продрогла, хотя и была куртке.
