— Ты, понимаешь, — стрелок, наконец, нашел собеседника, которому мог излить свое горе, — Эти трое, не распределяют цели.
— Да ты что? — Куч, насколько умел, изобразил изумление.
— Делают все наоборот. Они все трое пускают стрелу в одну и ту же мишень!
— И что?
— Из-за них остальные сбоят. Стреляют в белый свет как в копеечку. Стая голубей, и та прицельней на лету серит. Вот что мне с ними делать, а?
Куч так боялся спугнуть дурную удачу, что прежде чем открыть рот, медленно досчитал до пяти.
— Слушай, Цапля, а они в учетную книгу у тебя еще не вписаны? — спросил он как можно более безразличным голосом.
— К чему это ты клонишь, Куч?
— Отдай их мне, и дело с концом.
— Да, ты что, Куч, с ума сошел? Отдать цаплю в копейщики?!
— А что ты с ними делать будешь? — Куч привел усачу его же собственный довод, — А, впрочем, делай, как знаешь. Можешь вернуть их на сборный двор. Я, кстати, как раз туда иду.
— Ну, уж нет, — возмутился усатый стрелок, — Там на меня и так косо смотрят.
Куч отвернулся от полусотенного, будто собираясь уходить, но с места не сдвинулся.
Своему чутью он привык доверять. Он снова начал считать, но дошел только до трех, когда услышал в спину:
— А-а, черт с тобой Куч, забирай. Но имей в виду, ты мне теперь должен.
Получив трех стрелков, оказавшихся братьями близнецами со странной особенностью, не позволяющей им служить в стрелковом подразделении, Куч отправил их в казармы, а сам все-таки решил дойти до сборного места.
— А, это ты, Куч, — увидев его, полковой писарь поморщился.
Несмотря на кислый вид писаря, Куч попытался начать разговор весело:
— Будь здрав, Артемич. Сегодня тебя сильно донимать не стану. Мне пару мангустов, и я сразу ухожу.
— Мангустов! — писарь усмехнулся, — А птичьего молока тебе не надо?
— Ну, ладно, ладно, уже и пошутить нельзя. Ну, что там у тебя в закромах? Показывай, давай.
— Вон, все мои закрома, — писарь Артемич кивнул на лавку у стены, где томились в ожидании двое ребят, — В самый раз для тебя, два знатных грызуна!
— Да уж, товарчик лежалый, — Куч почесал затылок.
Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, почему этих двоих до сих пор никто не прибрал.
Один был темноликий маленького роста, очень щуплый, с острыми чертами и бегающими глазками. Мышонок мышонком. К тому же он постоянно делал какие-то мелкие суетливые движения, будто не мог успокоить себя ни на мгновение. Кроме прочего, он, как выяснилось, еще и совершенно не выговаривал шипящие звуки.
