Чувствительность к щекотке доводила его до умопомрачения. Аделе достаточно было протянуть палец, словно бы в намерении пощекотать, и он в дикой панике бежал через все комнаты, захлопывая за собой двери, чтобы в последней повалиться животом на кровать и заизвиваться в конвульсиях смеха под воздействием всего лишь воображаемой картины, с которой не мог совладать. По этой причине Аделя имела над отцом власть почти неограниченную.
В те времена мы впервые и заметили в нем страстный интерес к животным.
Спервоначалу это была страсть охотника и художника одновременно, а возможно, и более глубинная зоологическая симпатия твари к единокровным и столь отличным формам жизни, экспериментирование в неопробованных реестрах бытия. Лишь много позже дело приняло пугающий, путаный, довольно греховный и противный природе оборот, о котором лучше бы не распространяться.
Началось все с высиживания птичьих яиц.
Затрачивая немало усилий и денег, отец выписывал из Гамбурга, из Голландии, с африканских зоологических станций оплодотворенные птичьи яйца и подкладывал их высиживать огромным бельгийским курам.
Процедура эта — проклевывание птенцов, видом и окраской сущих кикимор, — была чрезвычайно занимательна и для меня. В этих монстрах с огромными фантасмагорическими клювами, тотчас же после появления на свет широко разевавшимися, с алчно шипящими безднами глоток, в этих ящерах с хилыми нагими телами горбунов невозможно было угадать будущих павлинов, глухарей и кондоров.
Помещенное в корзинки, в вату, горынычево это отродье возносило на тоненьких шеях слепые, заросшие беловатой плевой головы, беззвучно крякая немыми гортанями. Мой отец расхаживал в зеленом фартуке вдоль полок, точно садовник вдоль парников с кактусами, и вызволял из небытия слепые эти, пульсирующие жизнью пузыри, неуклюжие эти утробы, приемлющие внешний мир лишь в форме пищи, эти наросты жизни, на ощупь прорывающиеся к свету. Через недели две после того, как слепые эти почки жизни лопались ради света, комнаты наполнялись цветастым гомоном, мерцающим щебетом новых жильцов.
Они обседали карнизы штор, навершия шкафов, гнездились в гущине оловянных развилок и завитушек многоветвистых висячих ламп."
"Когда отец штудировал большие орнитологические атласы и листал цветные таблицы, казалось, из них и вылетали пернатые мороки, наполняя жилье цветным порханием, лоскутами пурпура, клочьями лазури, медной зелени и серебра.
