По мере того, как мы до отвала наедались, наше общение приобретало легкий ритм. Разговор с Ксавьером был похож на беседу с одним из моих лучших друзей. Мне не нужно было искать темы для разговора или бояться, что он воспримет мои слова неправильно. Он понимал меня, и по мере того, как наш разговор переходил от еды, фильмов и музыки к путешествиям, я расслабилась настолько, что забыла обо всем, что было за пределами этого момента.
— Таиланд, — сказал Ксавьер, когда я спросила о его любимых местах, которые он посещал.
— Я поехал туда после колледжа, влюбился и остался там на целое лето. Было чертовски жарко, поэтому большую часть времени я проводил на пляже. — На его лице мелькнула тоска. — Мама тоже любила его. Когда я был маленьким, она рассказывала мне о своих приключениях за границей и о том, как она всегда возвращалась в Таиланд. Культура, природа, еда… — Он кивнул на полупустые тарелки перед нами. — Она любила все это.
Я промолчала, чтобы не спугнуть его, чтобы он не отстранился.
Ксавьер никогда не говорил о своей матери, и меня завораживала возможность узнать об их отношениях.
Я знала, что они были близки. Они должны были быть близки, учитывая, как тяжело он переживал ее смерть, но я не знала подробностей — мелочей, которые превратили Патрисию Кастильо из простого кусочка прошлого в конкретное воспоминание.
— Может быть, именно поэтому я так долго оставался там, — сказал Ксавьер. — Это помогло мне почувствовать себя к ней ближе.
Моя грудь сжалась, отражая его тяжесть.
Я прожила со своей матерью на несколько лет больше, чем он со своей, но я понимала желание соединиться с кем-то, кого уже нет рядом. Их присутствие, каким бы кратким оно ни было, оставляло пустоту, которую никогда по-настоящему было нельзя заполнить.
— Когда я родился моя мать написала мне письмо. — Рот Ксавьера искривился в язвительной улыбке, когда мой взгляд метнулся к нему. — Я не знал об этом до прошлого месяца. Отец рассказал мне об этом во время нашего… во время нашего последнего разговора.
Он сказал, что забыл о нем, потому что мама положила его в сейф. Я не знаю, верить ли ему, но, думаю, теперь это не имеет значения. Он мертв, а письмо у меня.
Его пожатие плечами выглядело вынужденным. Он мог притворяться, что это не имеет большого значения, но оно было важным. Мы оба это знали.
— Ты прочитал письмо? — мягко спросила я.
Он нервно сглатывал.
— Да.
Я ждала, не желая давить на него в столь деликатной теме.
