Король в жёлтом

– Да, я понимаю!

– Вы же не против?

– Нет, конечно, – ответил Селби, который ненавидел всеобщее внимание.

Клиффорд, забавляясь, надел шляпу и сказал:

– Что ж, придется потерпеть, особенно поначалу.

Селби надел свою шляпу и последовал за ним к двери. Когда они проходили мимо подиума, раздался девичий крик:

– А с нами познакомиться?

Один из студентов вскочил из-за мольберта и преградил путь покрасневшему Селби. Тот с недоумением взглянул на Клиффорда.

– Поприветствуй девушек, сними шляпу! – посмеивался тот.

Смущенный молодой человек повернулся к моделям и поклонился им.

– А как же я? – воскликнула незамеченная им натурщица.

– А вы очаровательны, – ответил Селби, пораженный собственной дерзостью.

И тут же вся мастерская, как один человек, одобрительно загудела: «Наш человек!» Натурщица со смехом послала ему воздушный поцелуй и сказала:

– À demain beau jeune homme![77]

Всю следующую неделю Селби спокойно работал в мастерской. Сначала французские студенты прозвали его L'Enfant Prodigue[78], а потом начали множиться варианты прозвища – блудный сынок, сынок Селби и Сынби.

Затем фантазия присутствующих потекла дальше, из Сынби его окрестили в Сырби, но когда кое-кто принялся называть его Сладкий Сырби, Клиффорд это решительно пресек. И в конце концов студия вернулась к Сынку.

Наступила среда, и явился профессор Буланже[79]. В течение трех часов студенты корчились от его едкого сарказма, в том числе и Клиффорд, которому было объявлено, что он знает об искусстве еще меньше, чем искусство знает о нем[80].

Селби повезло больше[81]. Профессор молча осмотрел его рисунок, пристально взглянул на студента и с неопределенным жестом двинулся дальше. А вскоре он удалился из студии под руку с Бугро[82], к великому облегчению Клиффорда, который до его ухода никак не мог улизнуть.

На следующий день Клиффорд вообще не пришел. Селби по своей наивности рассчитывал встретиться с ним в Академии, но не дождался и отправился в Латинский квартал один. Париж все еще был для него чужим и новым. Его смутно волновало великолепие города, но, впрочем, ни площадь Шатле, ни Нотр-Дам-де-Париеще не бередили в его американской душе никаких воспоминаний.

Дворец Правосудия с его часами, башенками и часовыми в сине-красной форме, площадь Сен-Мишель, наполненная омнибусами, уродливыми грифонами, которые, как всегда, плевались водой, бульвар Сен-Мишель, гудки трамваев, слоняющиеся парами полицейские, заставленная столиками терраса кафе «Вакетт» – все это еще было для Селби ничем.