Королева Бедлама

Однако Мэтью по-прежнему числится секретарем мирового судьи и должен работать, покуда бюро «Герральд» не начнет платить ему жалованье, а когда это произойдет — никто не знает. Да и вообще, по прошествии времени вся затея с работой в бюро стала казаться ему крайне сомнительной — эдакий блестящий леденец, который того и гляди растает на жарком солнце.

В данном случае, впрочем, ему не давало покоя собственное любопытство. Вот перед ним дом доктора Вандерброкена и в запасе есть несколько минут… Больше не раздумывая, Мэтью пересек улицу и подошел к белой калитке.

Пройдя по дорожке к дому, он уже схватился было за медный корабельный колокол у двери, когда вдруг услышал долетавшую откуда-то музыку. Играли на скрипке, мелодия была приятная, с печальными нотками, и притом играли не в доме, а за ним. На задний двор вела еще одна дорожка, тонувшая в тени раскидистого дуба, и Мэтью, недолго думая, ступил на нее.

Вскоре на пути оказалась вторая калитка, высотой ему по грудь, за которой раскинулся по-летнему пышный сад: всюду декоративные кусты и цветы багряных и фиолетовых оттенков.

Музыкант время от времени коверкал ноты, но в целом вполне сносно играл на своем непростом инструменте. Мэтью слушал, как мелодия то взмывает в небо, то стихает, превращаясь почти в шепот. Когда музыка ненадолго сменилась пением птиц, Мэтью осторожно постучал в калитку:

— Простите, можно вас на минутку?

— Кто это? — раздался голос врача. Он явно был недоволен, что его оторвали от музицирования.

— Мэтью Корбетт, сэр.

Можно с вами побеседовать?

— Нет, сэр. К счастью, нет.

— Тогда уходите. Я занят. — Снова раздалась скрипичная музыка — на сей раз врач заиграл бойко, словно желая блеснуть исполнительским мастерством.

— Очень приятная мелодия, сэр, — проблеял Мэтью. — Вам впору играть по вечерам в «Док-хаусе»!

— Силы небесные! Вы еще не ушли?

— Я и не знал, что вы так превосходно играете.

Последовала тишина, затем скрипнул, освобождаясь, стул. Мэтью ждал. Из-за угла дома показался Артемис Вандерброкен: на нем была, кажется, та самая светло-голубая ночная сорочка, которую Мэтью заметил под его плащом в ночь убийства Деверика, а на ногах — кожаные домашние туфли.

В руке он держал блестящую скрипку насыщенного цвета, словно бы выточенную из янтаря, при этом лицо у него было такое грозное, что кошка со страху запоет. В городе он славился не только своим талантом врачевателя, но и суровым нравом, не терпящим глупостей и — в данном случае — назойливости.