Королева Бедлама

Он поставил на стол небольшую стопку и наполнил ее до краев напитком из коричневой бутылки. В нос Мэтью ударил щекочущий аромат крепкого яблочного бренди.

— Оставь бутылку, Самсон, — сказал Примм, и здоровяк вернулся за стойку.

Мэтью подумалось, что если Примм выпьет целую бутыль этой весьма горючей смеси, у него не только лампа на столе загорится, но вспыхнет синим пламенем и парик.

— Решили заправиться? — съязвил Мэтью. — Понимаю. Неприятно бывает узнать, что твой клиент — убийца.

Примм сделал долгожданный, очень большой глоток.

Глаза его тут же увлажнились и заблестели.

— Думаю, она его мать, — продолжал Мэтью. Версия, впрочем, была так себе: неужели мать никак не откликнулась бы на имя сына? — Он упрятал ее в Уэстервик, а сам тем временем подготовил и осуществил убийство трех человек. Но вопрос-то в другом: кто в таком случае отец?

— Самсон! — рявкнул Примм, опалив горло очередным глотком огненного зелья. — Этот молодой человек меня донимает. Если он произнесет хоть слово, пни его как следует под нью-йоркский зад и вышвырни на улицу.

— Хорошо, мистер Примм, — библейским басом прогремел Самсон, уставившись в лицо Мэтью с расстояния примерно в четыре дюйма, и для пущей убедительности щелкнул костяшками огромной, точно стена иерихонская, руки.

Мэтью решил, что глупо лишаться здоровых зубов ради одного-единственного слова. Он коротко улыбнулся Примму, отвесил поклон и спешно покинул трактир, покуда ему самому лампу не затушили. Дальше по улице обнаружилось еще одно заведение под названием «Арфа и шляпа».

Он приблизился к двери и, прежде чем войти, извлек из саквояжа свиток — второй портрет Королевы Бедлама, который Берри по просьбе Мэтью нарисовала на тот случай, если пальцам Примма придется не по вкусу первый.

Мэтью вошел в трактир с портретом в руке и надеждой, что кто-нибудь узнает изображенную на нем леди, в сердце.

Очень скоро его надежды потерпели крах: никто из посетителей и сотрудников трактира женщину не узнал. На другой стороне Честнат-стрит находился «Приют сквайра», упомянутый Хаверстро.

Мэтью вошел туда с портретом наготове, и тут же к нему пристал какой-то пьяница, заявивший, что эта леди — его мать, которую он не видал с тех пор, как под стол пешком ходил. Пьянице было за шестьдесят, и Мэтью решил, что это невозможно. Хозяин трактира, оказавшийся весьма доброжелательным молодым джентльменом двадцати с небольшим лет, сказал, что лицо у леди знакомое, но имени ему не вспомнить. Мэтью поблагодарил всех за участие и отправился дальше.