Если бы не чин из сыскной, давно бы выволок дамочку, характер арестованных он умел ломать, как спички.
– В тюрьме до суда держат, нечего в участке прохлаждаться, – сказал он, двинувшись к ней.
Агата отпрянула в дальний угол камеры, то есть на полшага влево.
– Не подходите ко мне… Не смейте… Я закричу…
Сопротивление раззадорило. Тут не с замком дело иметь. Мохов просунул руку и рывком выдернул упрямую девицу. Агата и охнуть не успела, ну, немножко успела, как оказалась за порогом камеры. Решетка захлопнулась.
Силой надзиратель обладал недюжинной. Держал ее руку, как веточку, которую мог сломать в любую секунду. Было больно, Агата изогнулась в неудобной позе, когда локоть оказался выше лица, но не плакала. Даже слезинки не уронила.
На ее мучения Пушкин взирал с полным спокойствием.
– Куда прикажете, вашбродь? – спросил Мохов, маленько поддернув локоть девицы, от чего та еле удержалась на ногах.
Пушкин развернулся и пошел из арестантской. Надзиратель двинулся за ним, не замечая, что Агата упирается.
С легкостью тащил за собой, будто ничто ему не мешало. Сопротивление было бесполезно – Агата сдалась и шла куда вели. На крики сил уже не хватало.
Перед участком стояла пролетка с замерзшим извозчиком. Пушкин кивком указал Мохову, чтобы пленницу подсадили на ступеньки. Что надзиратель и проделал – так просто, будто подсаживал ребенка. Агата взлетела наверх, шлепнулась на диванчик и забилась в угол.
– Благодарю, – сухо бросил Пушкин Мохову, запрыгнул сам и аккуратно присел рядом.
Извозчик обернулся.
– Куда прикажете?
– Трогай помалу.
Пролетка вывернула с Ипатьевского переулка и двинулась вниз по Ильинке. Агата сидела затравленным зверьком.
– Куда меня везете? В тюрьму?!
Пушкин медлил с ответом, старательно глядя вперед, на конскую спину.
– Куда предпочитаете? – спросил он.
– Не хочу в тюрьму… Не имеете права… Я не убийца, чтобы меня в тюрьму, в кандалы, в цепи… Законы знаю, – торопливо говорила Агата.
– Я спросил: куда отвезти вас на завтрак?
Весь пыл, который она приготовила, чтобы сражаться за свободу до последней капли крови, вдруг оказался не нужен. Агата растерялась.
– В «Славянский базар»! – с вызовом заявила она.
– Извозчик, на Никольскую, – приказал Пушкин.
Поправив меховую шапочку, сбившуюся от переживаний, Агата засунула голые руки под мышки, в солнечный день мороз стоял крепкий, и сидела нахохлившейся птичкой. Доехали в молчании.
