Могу быть чем-то полезен? – ответил он тоном, не оставлявшим сомнений: за себя постоять сумеет.
– Кто взял номер четвертый?
Это уже слишком. Является непонятно кто, ведет себя, будто ему обязаны в ножки падать."
"– Подобные сведения о гостях не предоставляем-с, – только и успел сказать Конторовский. Как вдруг конторская книга для записи постояльцев выскользнула у него из-под рук, совершив разворот. Окинув взглядом страницу, пришедший ткнул пальцем в нижние строчки.
– Здесь ничего не отмечено. Господин попросил не оставлять записи? Сколько заплатил? Сто рублей? Двести?
Напор был столь крепок, что Конторовский растерялся, почуяв, что попал в неприятную ситуацию.
– Да что такое… С чего вы… При чем тут… – залепетал он.
Книгу записи развернули обратно.
– Разве Сандалов не передал приказ сыскной полиции никому не сдавать номер?
Что тут сказать? Передал, еще как передал! Старший портье повторил дважды, чтобы и думать не смел сдавать номер. Но как удержаться, когда на конторку легли две хрустящие сотенки? Да и что такого страшного, в самом деле…
– Что вы себе позволяете? – взбрыкнул Конторовский, зная, что ведет себя глупо, но не в силах остановиться.
– Да кто вы такой?
– Чиновник сыскной полиции Пушкин, – последовал немедленный ответ.
Чего-то подобного Конторовский боялся. Боялся, что однажды придет конец мелким доходам, какими награждала кормилица-конторка. Все, конец. Попался. Настало оно, возмездие. И почему Сандалову все с рук сходит, а ему вечно не фартит?
Конторовский навел улыбку на скуластое лицо.
– Прошу простить, не знал-с. Чем могу-с?
– В котором часу господин заехал в номер?
– Около девяти-с, – ответил Конторовский так тихо, будто речь шла о страшной тайне.
Пушкин взглянул на часы: больше полутора часов.
– Кто к нему приходил?
– Никого-с не было.
– Спускался ужинать в ресторан?
– Никак нет-с. Приказали-с подать в номер. Ужин обширнейший-с, так сказать.
Пушкин развернулся и пошел к лестнице. Конторовский понадеялся, что в этот раз пронесло, господину сыщику не до скромных заработков младшего портье.
Страх разлетался, на душе становилось спокойно. Но счастье длилось недолго.
Не прошло десяти минут, как с лестницы кубарем скатился половой Лаптев и, как был, в рубахе и жилетке, побежал к дверям гостиницы. Вид его был перепуганный чрезвычайно. Забыв про степенность, Конторовский бросился наперерез, поймал за рукав и потребовал объяснить, что случилось. Половой выпячивал глаза и бормотал ерунду про проклятый номер.
