Давайте я подсчитаю! Вы расскажете мне о каждом, а я буду считать, – предложила она с излишней горячностью, в то время как напряжение ее десятикратно усилилось от его кратких ответов. – Займемся прямо сейчас?
– Не думаю.
Дженни судорожно перевела дыхание, видя, что время ее истекло, и ни один ангел-хранитель не собирается влететь в окно и избавить ее от превратностей судьбы.
– А как… как насчет турниров? Вас когда-нибудь выбивали из седла на турнирах?
– Я никогда не бывал на турнирах.
От удивления на миг позабыв о своих тревогах, она проговорила с живейшим интересом:
– Почему? Разве не пожелали бы многие ваши соотечественники помериться с вами искусством? Разве они не вызывали вас на поединок?
– Вызывали.
– И вы не приняли вызова?
– Я сражаюсь в боях, а не на турнирах. Турнир – это игра.
– Да, но ведь… э-э-э… а вдруг люди подумают, что вы, может быть, отказываетесь из трусости? Или что вы… может быть… не такой уж искусный рыцарь, каким вас рисует молва?
– Может быть. А теперь я задам вам вопрос, – вкрадчиво перебил он.
– Может быть, ваш неожиданный интерес к моим победам в сражениях и к рыцарской репутации имеет какое-то отношение к нашей сделке и нацелен на то, чтобы позволить вам от чего-нибудь уклониться?
Вместо того чтобы солгать, как ожидал Ройс, она удивила его, сообщив слабым, беспомощным шепотком:
– Я боюсь. Боюсь, как не боялась никогда в жизни.
Неожиданная вспышка раздражения из-за предпринятых на протяжении последних минут попыток дурачить его разом испарилась, когда он увидел ее, съежившуюся в кресле, и понял, что требует от перепуганного, невинного создания встретить то, что должно произойти между ними, так, как это делали опытнейшие придворные куртизанки, с которыми он спал.
Смягчившись, он встал и протянул к ней руки:
– Подите сюда, Дженнифер.
Дженни поднялась и поплелась, еле переступая дрожащими ногами, пытаясь унять смятение и уговаривая себя, что она совершит сейчас не грех и не предательство; что в действительности, жертвуя собой ради спасения сестры, она совершит сейчас нечто благородное и даже доблестное; что в некотором роде поступит, как Жанна д’Арк, принимающая мученичество.
Она нерешительно вложила ледяную руку в его горячую ладонь и увидела, как на запястье смыкаются длинные загорелые пальцы, ощущая странное воодушевление от жаркого пожатия и неотразимого взгляда.
И когда он обхватил ее, привлек к крепкому мускулистому телу, когда, приоткрыв рот, коснулся ее губ, совесть разом умолкла.
