Коронация, или Последний из романов

Как умеет этот человек внушать обожание!

Я дрогнувшим голосом спросил:

– Вы до такой степени ему доверяете?

– Да. Безоговорочно, – отрезала она, и вдруг прыснула. – Разумеется, кроме платьев и корсетов.

Поразительная женщина – шутить в такую минуту! Впрочем, она тут же снова посерьёзнела.

– Умоляю вас, Атанас, сделайте всё, как он говорит, – Она запнулась. – И ещё… Будьте осторожны. Ради меня.

– Ради вас? – тупо переспросил я, чего, конечно, делать не следовало, потому что более откровенно уважающая себя дама выразиться и не смогла бы.

Но мадемуазель повторила:

– Да, ради меня. Если что-то случится с господином Фандориным, то, хоть он настоящий герой и особенный человек, я смогу это пережить. – Она запнулась. – А вот если что-нибудь случится с вами, то, боюсь…

Она не договорила, да в этом и не было необходимости.

Совершенно выбитый из колеи, я пролепетал самым жалким образом:

– Спасибо, мадемуазель Деклик. Я непременно свяжусь с вами завтра утром.

И поскорей повесил трубку.

Господи, не прислышалось ли мне? И правильно ли я понял смысл её слов?

Нужно ли говорить, что всю ночь до самого рассвета я так и не сомкнул глаз.

По всегдашней своей привычке я прибыл к месту встречи раньше назначенного времени.

Без двадцати минут шесть я подъехал на извозчике к главной аллее Воробьевского парка, совершенно безлюдной в этот ранний час. Прошёл песчаной дорожкой, рассеянно взглянул влево, где раскинулся окутанный серо-голубыми тенями город, и зажмурился от яркого солнца.

Зрелище было весьма красивое, и воздух дурманил голову утренней свежестью, но моё душевное состояние не способствовало поэтическим восторгам. Сердце то замирало, то начинало бешено колотиться, правой рукой я крепко прижимал шкатулку, а на груди, под исподней рубашкой, слегка покачивался двухсоткаратный бриллиант. Мне пришла в голову странная мысль: сколько я, Афанасий Зюкин, сейчас стою? Для династии Романовых – очень много, неизмеримо больше, чем Зюкин без шкатулки и «Орлова», болтающегося на тесёмке в суконном носке. Но для себя самого я стою ровно столько же, сколько неделю или год назад. И для Эмилии моя цена из-за всех этих бриллиантов, рубинов и сапфиров, надо полагать, тоже ни чуточки не изменилась.

Это открытие придало мне сил. Я чувствовал себя уже не жалкой, недостойной ёмкостью, которой по прихоти судьбы довелось принять на временное благоговейное хранение бесценные сокровища, а защитником и спасителем династии.