Коронация, или Последний из романов

Фандорина при этой мучительной для меня сцене не было. Как мне чуть позднее доложил Сомов, ещё до моего отбытия на встречу с людьми доктора Линда бывший статский советник и его японец куда-то отбыли и с тех пор не появлялись.

Их отсутствие не давало мне покоя. Несколько раз в течение вечера и ещё раз уже далеко за полночь я выходил наружу и смотрел на их окна. Свет не горел.

Утром я проснулся от резкого, нервного стука. Решил, что это Сомов, и открыл дверь в ночном колпаке и шлафроке. Каково же было моё смущение, когда я увидел перед собой её высочество!

Ксения Георгиевна была бледна и, судя по теням под глазами, спать не ложилась вовсе.

– Его нет, – сказала она скороговоркой. – Афанасий, он не ночевал!

– Кто, ваше высочество? – испуганно спросил я, сдёргивая колпак и слегка приседая, чтобы полы халата достали до пола и прикрыли мои голые щиколотки.

– Как кто! Эраст Петрович! Ты, может быть, знаешь, где он?

– Никак нет, – ответил я, и на душе сделалось очень скверно, потому что выражение лица её высочества мне совсем не понравилось.

Фандорин и его слуга объявились после завтрака, когда великие князья уже отбыли в Петровский дворец для приготовления к торжественному въезду. Дом был полон агентов полиции, потому что ожидалось следующее послание от похитителей. Я держался поближе к телефону и все время гонял Сомова к подъезду, посмотреть, не подбросили ли новой записки. Впрочем, это было лишнее, потому что в кустах вдоль всей подъездной аллеи дежурили филёры полковника Ласовского.

– Ребёнка видели? – спросил меня Фандорин вместо приветствия. – Жив?

Я сухо рассказал ему о вчерашнем, ожидая очередной порции упрёков за упущенного газетчика.

Чтобы предупредить реприманд, сказал сам:

– Знаю, что виноват. Нужно было не за каретой бежать, а этого маленького негодяя держать за шиворот.

– Г-главное, что вы хорошо разглядели малыша и что он цел, – заметил Фандорин.

Упрёки я бы снёс, потому что они были вполне заслужены, но этакая снисходительность показалась мне возмутительной.

– Да ведь единственная зацепка утрачена! – с сердцем сказал я, давая понять, что не нуждаюсь в его фальшивом великодушии.

– Какая там зацепка, – слегка махнул он рукой. – Обычный вихрастый п-пострелёнок, одиннадцати с половиной лет от роду. Ничего ваш Сенька Ковальчук не знает, да и не мог знать.