Коржик для Мохито

Привередливый? Или женихи не подходят ко двору, увенчанному башенками и припахивающему бытовой химией? Папа-Домбровский устраивает кандидатам экзамены на сообразительность и с позором выгоняет вон? Венедикту лет двадцать пять, энергия бьет ключом. Сомнительно, что отсутствие альфы под боком связано с проблемами здоровья. Хотя, всяко бывает.

– Я поднял подшивки старых газет. Мне очень жаль, что твой отец…

Вот теперь Зорьян разозлился. Понимал, что накатило на пустом месте – странно было бы, если бы Венедикт не ознакомился с историей, в свое время прогремевшей на весь район.

Он давно уже привык не реагировать на шепотки за спиной и попытки выразить сочувствие. А сегодня вдруг взбесило.

Веник был слишком чистеньким, обитавшим в замке с башенками – папаша Домбровский сумел прогнуть деревенскую реальность, пропитанную навозом и волчеягодной бражкой. Зорьян не нуждался в жалости, выплеснувшейся через окошко райского мирка.

– Избавь меня от оценочных суждений, – сухо сказал он.

 – В моей биографии нет ничего удивительного. В деревнях все бухают, если ты вдруг не знал.

– Дураком меня не выставляй, – Венедикт помрачнел, отступил, освобождая дорогу. – Я здешний. Один отец с хутора, второй – из деревни в пятидесяти километрах от райцентра. Я знаю, как здесь бухают. Мой отец-альфа – трезвенник, которого в музее показывать можно. А почти всю родню по лисьей линии бражка в могилу свела. Отец-омега добухался до потери памяти, когда мне было четырнадцать.

Он выгонял из дома то меня, то отца-альфу, являлся в гимназию, требовал, чтобы ему отдали ребенка-первоклассника. Вызывал полицию. Дрался. Писал жалобы в прокуратуру. В общем, после развода я остался с отцом-альфой. И уже десять лет срываюсь с любого места по звонку врача – есть периоды, когда отец-омега понимает, что к нему приехал я, поддается на уговоры, ложится в клинику добровольно, а не на «Скорой» из лужи блевотины.

Злость исчезла, словно Зорьяна окатили ведром ледяной воды.

Он чувствовал, что Венедикт не врет. Восприятие снова обострилось – как во дворе замка, возле грузовичка. Происходило что-то странное. Нить волчьей заинтересованности обвила бусину доверия, которую Венедикт поднес на открытой ладони – в знак мира. Из этой основы могло сплестись что угодно: ловец снов, абажур для семейной спальни или даже колыбель для волчат. А могла получиться крепкая удавка, которую Венедикт затянет на его шее и рассмеется.