Конечно, вряд ли тот стал бы облаву в лесу устраивать,но вот поездить по окрестностям, поискать... Кто его знает, лучше перестраховаться.
Короче говоря, Вит рассуждал правильно и учел все. Кроме одного. Того, что в темноте тупо свернет не туда. И поведет свою Кошку в глубь леса, который в Подмосковье оказался ничуть не реже и не чище, чем где-нибудь в глубинке, куда только местные аборигены захаживают.
И теперь, глядя на испуганную Кошку, Вит боялся. Очень боялся, что ей все же надо будет сказать правду.
Что они заблудились, и он совершенно не знает, в какую сторону двигаться дальше.
Дорога, как ориентир, была потеряна еще ночью, вода заканчивалась, и ее признаки Вит не знал, как искать в лесу. Из еды в рюкзаке обнаружился только хлеб и бутылка водки.
В активе скорее всего сотряс, потому что все еще периодически мутит, и после получаса интесивного шага одышка зверская. И ребра болят при вдохе. А это означает ушиб, трещину, да все, что угодно. В активе измученная нежная кошечка, упрямо бредущая за ним и ни разу не занывшая и не пожаловавшаяся на боль, усталость или сломанный ноготь.
И не задающая неуместных вопросов, терпеливо ждущая, когда он сам все расскажет.
Она заслуживает того, чтоб знать правду, о том, что он - дурак самоуверенный. Что она доверилась не тому человеку.
Пока он размышлял, Кошка неожиданно подползла к нему ближе и, стоя на коленях, потянулась обнять. И обняла. Сама. И уткнулась в его шею мокрой щекой, тихо всхлипнув. Как ребенок маленький, ищущий утешения у взрослого. Старшего.
Опытного.
И Вит замер. Столько сразу нахлынуло. И нежность, и паника, и заболело все внутри так приятно-приятно, отдаваясь в сердце теплой волной. Это память тела, тактильные воспоминания, как обнимал он эту неуступчивую царапучую кошку совсем недавно, как правильно и легко ощущалась ее тонкая талия в его руках, как целовал ее, мягую, нежную, растерянную...
Как это было первый раз у них.
На эмоциях, на адреналине, на кайфе. Завела ведь она его тогда, с ума свела. Если б знала, сколько раз он вот так вот лежал у себя в комнате, прислушиваясь к ее тихим шагам за стеной, разговорам с собакой, мягкому мурлыканью в такт песне.
И те разы, когда он умудрялся удержать руки на месте, можно по пальцам пересчитать. Одной руки. А в основном... И стыдно потом, как пацану - подростку. И сладко. Никогда так не заводил никто, никто так не мучил.
А уж когда наяву, когда даже через стену понял, что заводится она, что делает все так, как он говорит, как он хочет...
