Колчевского хватило на то, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, снять галстук и почему-то носки. Во всем остальном он завалился на кровать. Соджи и виски до краев заполнили цистерну быстрого погружения, и Гена ушел в сон, словно под воду.
Во сне — впервые со времени гибели — Гена увидел отца. Они сидели на берегу речки и удили рыбу. Папа курил. Гена не мог понять, почему отец курит. Ведь на подлодке с куревом проблемы. В «курилку» — определенным образом оборудованный отсек, — по словам отца, очередь с утра занимали.
А отец отвечал, что зато когда лодка всплывает, накуриться — это как с женщиной. И даже немного лучше. Гена тогда уже представлял, что такое «с женщиной». В общем виде. Но курить он начал раньше. Когда в один момент отца не стало. Гена не мог ему простить то, что он обменял их: его, маму, Пашку, — на море. Неужели оно было отцу дороже, чем он, Генка? Гена старался изо всех сил, чтобы папа им гордился. И тогда. И потом. Словно пытаясь доказать призраку, как тот был не прав.
И теперь папа сидел рядом, курил и удил рыбу.
Сидел рядом, но не смотрел на сына. И Гена понимал, что отцу стыдно. Что отец никогда — никогда от слова «совсем» — никогда бы не позволил себе поспорить на женщину. В его вселенной просто не существовало такого понятия. Да, отец оставил семью ради любимой работы, дела, которым гордился. Но всякий раз, уходя в море, он возвращался. Возвращался для того, чтобы отдать себя любимой жене и горячо любимым детям. У Генки никогда не было сомнений в том, что папа его любит.
Пока однажды отец не остался там навсегда. Не по своей вине. Из-за трагической случайности. А Гена? Чем Гена может оправдать свой уход из жизни Антохи? Марта — не мама, конечно. Но Тоха-то чем провинился? Разве он виноват, что дедушка отдал свою жизнь морю, а не сыну?..
И тут отец повернул голову к сыну и потрепал его по плечу. Мол, ничего. Прорвемся…
Гена проснулся от непривычного ощущения. В глазах щипало. Он сидел на кровати, а по щекам неумолимо текли слезы. Оплакивая отца.
Впервые с его ухода. Оплакивая того далекого, брошенного Генку. Оплакивая преданного сына. Это неправда, что настоящие мужчины не плачут. Плачут. Только тогда, когда этого никто не видит. И если им повезет. Вместе со слезами приходило понимание, что, черт подери, Кира права. Он слишком долго был в автономном плавании. Пора возвращаться.
Это смутное чувство осознания было таким хрупким, что Колчевский не был способен к общению. Он и думать особо не мог.
