Кошмары Серебряных прудов

Наваждение не исчезло. Старик сосредоточенно считал золото, приговаривая:

— Один, два, три, четыре.

Дойдя до десяти, он строил золотой столбик. Затем продолжал счет.

Толян не отрывал взгляда от узловатых лилипутских пальцев.

— Главное, сами, ребята, прикиньте, — захлебываясь, излагал он. — Дед. Мелкий. Борода до полу. Дунь-плюнь — нету. А золота — куча. И где он только его надыбал? Клад, что ли, отрыл?

Какие «дитя джунглей» посетили замыслы по поводу лилипутского золота, для нас с Максом осталось тайной. Толян с нами не поделился.

Однако, судя по лихорадочному блеску его глаз, у начинающего нашего бизнесмена возникли планы полной или хотя бы частичной экспроприации в свою пользу.

Осуществить их не удалось. Толян объяснял причину провала плохим состоянием' бочки. Мол, дно ее оказалось полностью проржавевшим. Поэтому в самый интересный момент, когда бородатый лилипут, построив очередной столбик из золота, воскликнул: «Три миллиона!» — Толян с грохотом ухнул вниз.

— А, кстати, три миллиона чего? — с интересом осведомился Макси-Кот.

— Еж его знает, — ответил Толян. — Я как-то тогда над валютным эквивалентом не думал. Главное, золото. А такая куча не меньше чем на миллион баксов потянет.

— Ну и что, что дальше-то? — хором спросили мы.

— Да, видать, меня при падении головой звездануло, — принялся объяснять Толян и, тщательно общупав макушку, добавил: — Ну, точно шишка! Хотите потрогать?

Мы с Котом вежливо отказались.

— Дальше, дальше давай, — нам не терпелось узнать развязку.

— А чего давать-то, — развел руками Толян. — Очухался. Встал. Дверь сарая открыта. Внутри никого. Дом заперт. Я постучался, никто не открыл. Ну, я домой попер. По дороге сумку хотел отрыть. Я ее в снегу спрятал. Еще до «стрелки». Но какая-то сволочь мою сумку приватизировала. Дальше вы сами знаете. Только в одно по-прежнему не въезжаю. Выходит, я двое суток без памяти на снегу в этой деревне провалялся? Как же я не замерз-то насмерть? А главное, хороши лилипуты! — охватил его вдруг праведный гнев.

 — Денег куча, а жалости к людям никакой. Сами смылись, а меня, можно сказать, на верную смерть оставили. Двое суток. Это ж надо, двое суток! — все никак не мог успокоиться Волобуй.

Поглядев на часы, висевшие у нас в кухне, он взвился на ноги:

— Чего ж я тут с вами ля-ля развожу, а мать моя плачет! Пойду сдаваться. Ей же неизвестно, что я живой.

— Стоп, Толян! — крикнул Макс. — Скажи, как ты матери все объяснять собираешься? Волобуй глубоко задумался.