Ведь теперь ни один, даже самый строгий, родитель не сможет желать его женитьбы на молодой особе, помолвленной с другим.
Досада Биддендена выразилась в изъяснении полуфразами, которые он большей частью произносил вполголоса. Он разгневался на Фредди, который увел из-под носа наследницу, не будучи сам в стесненных обстоятельствах; он злился и на Хью, так мало сделавшего, чтобы понравиться Китти.
Какие бы чувства ни обуревали самого Хью — ярость или разочарование, — никто не узнал об этом.
— Не ожидал, — произнес он, поднимаясь и серьезно глядя на Китти.
— Умоляю хорошенько подумать, прежде чем предпримете шаг, о котором, уверен, пожалеете. Больше мне нечего сказать. Джордж, я отправляюсь в постель. Надеюсь, и ты, Фостер, готов удалиться.
Однако лорд Долфинтон, инстинктивно почувствовав союзника в кузене Фредди, взбунтовался. Он заявил, что ему не требуется ничье приказание, чтобы отправиться в постель, и, даже зашел так далеко в своей дерзости, что выразил желание выпить за здоровье молодой пары.
Поскольку нынешним вечером Хью уже предостерег его от второго стакана бренди с водой, намерение графа выглядело равносильным декларации независимости и испугало самого Долфинтона до такой степени, до какой удивило всех, знавших о его благоговении перед пастором. Тот, правда, не принял вызова и просто окинул отступника долгим неодобрительным взглядом, прежде чем пожелать компании спокойной ночи.
Победа до того воодушевила Долфинтона, что он стал говорлив, вновь и вновь переживая свой триумф с таким упоением, что скоро выжил Биддендена из комнаты.
— Не понравилось, потому что я умыл Хью, — усмехнулся он радостно. — Бедняга, ему не следовало приезжать.
Поскольку стало очевидно, что его лордство намерен остаться в салоне на всю ночь, Фредди, который надеялся получить дальнейшие инструкции от своей нареченной, пришлось применить всю доступную ему силу убеждения, чтобы склонить его отправиться в постель. Но стоило ему осуществить свое намерение, как явилась мисс Фишгард, пылая чувствами, сгорая от любопытства и желания побыть наедине с воспитанницей.
Она имела основания полагать, что в комнате происходил разговор tet-a-tet, но, заглянув с игриво-лукавой улыбкой, спросила:
— Можно войти? — И, не дождавшись ответа, скользнула на цыпочках через порог, как будто боялась побеспокоить больного.
Эта привычка, происходившая отчасти от застенчивости, отчасти от намерения никогда не забывать своего места, неизменно раздражала ее работодателей.
