— Только тебя он и может изводить и запугивать, Фиш! Только представь, как бы он страшно разозлился, если бы ты покинула Арнсайд! Ты только должна твердо держаться. Помни, как он ненавидит незнакомые лица рядом с собой! Если ему вздумается впасть в ярость или кинуть в тебя палкой, стоит только сказать ему, что ты немедленно уезжаешь, как, я уверена, он тут же исправится. — Она поймала тревожный взгляд мисс Фишгард и заметила умоляюще: — Пожалуйста! Фиш, не предавай меня, прошу тебя! Он никогда не позволит мне уехать в Лондон, если ты тоже оставишь его! Только на месяц, Фиш! О, Фиш!.
.
Тронутая такой пылкостью чувств, мисс Фишгард вытерла слезы и заявила, что никакая сила на земле не заставит ее подвести дорогую детку. Но она сочла своим долгом прибавить, что никоим образом не ожидает изъявлений особой радости мистера Пениквика при известии о помолвке.
— Одно словечко, любовь моя, — проговорила она, все еще судорожно вздыхая. — Я думаю, что с самого начала он намеревался вручить тебя мистеру Джеку! Ты не могла не заметить, как он раздражен тем, что мистер Джек не явился в Арнсайд, и как он желал знать его намерения.
Спиддл сказал мне сейчас — не то чтобы я сплетничала со слугами, но ты знаешь их манеру! — так вот, он сказал, что мистер Пениквик в таком исступлении, в каком никогда не был. Он и в мыслях не имел, что мистер Джек не покажется по такому поводу. И я имею серьезнейшие основания полагать, что вы с мистером Фредериком можете встретить сильное противодействие и очень мало вероятности, что дядя согласится на твой предполагаемый визит в Лондон.
Однако когда жених и невеста на следующее утро явились на зов мистера Пениквика в его гардеробную, он удивил их почти настораживающе любезным приемом. Как он принял известие о помолвке, переданное верным камердинером, Спиддл, естественно, не сообщил молодой паре.
К тому времени, когда Китти и мистер Станден (отнюдь не «жаворонок») предстали перед ним, мистер Пениквик успел подкрепиться завтраком и сидел в кресле с полочками у огня в гардеробной, с шалью на коленях и другой на плечах.
Его бессильная фигура и полутрясущиеся руки говорили о том, что этим утром он олицетворяет собой старческое бессилие. Но в пронзительном взгляде, который он бросил на свою племянницу, не было ничего старческого.
— Ну, дорогая, — он внимательно глянул на Китти, — мне сказали, я могу пожелать тебе счастья. Да?
— Если вам угодно, сэр, — ответила Китти, покорно наклоняясь к его щеке.
