Правда, когда карета въехала в благородную часть города, стало почти темно, а шум и суета вокруг совсем оглушили Китти, и она только щурилась, когда перед ее утомленным взглядом проплывали цепочки тысяч мерцающих огней.
Наконец карета свернула в сравнительно тихую Маунт-стрит, и только тут Фредди сообразил, что его родители сейчас готовятся к званому обеду. Он не поделился своими опасениями со спутницей, но, не обнаружив никаких признаков грядущего гостеприимства у одного из высоких домов, где остановилась карета, испытал чувство облегчения.
Равно как тогда, когда узнал от швейцара, что милорд и миледи не собирались выезжать сегодня. Через десять минут, оставив съежившуюся от холода мисс Чаринг отогревать закоченевшие ноги в одной из гостиных первого этажа, он обнаружил причины этого отступления от традиции.
Свою мать Фредди нашел в гардеробной, лежащей навзничь на софе, с шалью на коленях и платком, смоченным ароматической солью, в руке. Она уже успела снять чепец, и тщательно завитые локоны ее свисали в значительном беспорядке."
"Леди Легервуд, единственный из живых потомков третьей сестры мистера Пениквика, Шарлотты, была блондинка, скорее изящная, нежели красивая: большие голубые глаза ее казались чуть навыкате, подбородок явно имел тенденцию убегать назад.
Неукоснительное поднесение лорду шестерых подающих надежды детей слегка испортило ее фигуру, но все же она считалась очаровательной женщиной; добродушие, а в равной степени и глупость сделали ее почти всеми любимой. Безоговорочно преданная своему лорду, она души не чаяла в детях и слыла необычайно приверженной тому, что ее дядюшка непременно обозначил бы как рискованная экстравагантность.
Появление старшего сына произвело на нее неожиданное действие. Глаза ее расширились, она приподнялась, протянула руку, как бы отстраняясь от него, и прошептала:
— Фредди, у тебя была она?
— А? — озадачился Фредди. — Имел ли я что, мам?
— Я не могу вспомнить! — заявила его родительница, прижимая руку к раскаленному лбу.
