Крамола. Книга 1

 — Не думай более… Помысли о сынах своих, охотой соколиного утешься…

— Охотою? — князь встрепенулся, голос дрогнул. — В охоте нет утехи, Ярославна. А дети мне покоя не приносят… Позрел я ныне усобицу такую, что впору бы ослепнуть! Откуда злоба в них?.. Меня Олег сразил: покорный был и ласкосердный. Тут же из глаз обида так и прыщет! В учение отдам его, к кудесникам отправлю. Олег, Олег… Неужто дух Гориславича в нем пробудился с новой силой, утроенною за три поколенья? Неужто род наш так и будет наводить поганых половцев на Русь? — Неужто сокол мой в мытях, и силы нет избить крамолу — птицу Див?!

Прощания того никто не видел…

Река была ещё в тумане, и вода от сонной лени не струилась, жалась к берегам.

Не ведомо ей было, чьи ладони так ласково щекочут гладь и чье чело она умыла на заре, кем был унесен на память камень со дна ее и кто писал перстами имя, кто в зеркало смотрелся темное и видел только небо да робкий край зари.

И лес, притихший в сладкой дреме, не слышал, кто под сенью крон бродил и листья рвал, кто плакал тихо и чья слеза катилась по стволу березы, ровно капля сока.

И полю было все равно, кто по нему ступал и чья рука колосья шевелила, персть осыпая на землю — все спало.

Все видела и знала лишь ночная птица, но пением своим, тревогой не добудилась никого, а скоро и сама заснула, от зари ослепла, онемела…

Потом, проснувшись, и река, и лес, и поле долго ждали и рук его, и легоньких шагов, да уж напрасно было: княжич прощался с лошадью, уткнувшись в гриву.

— Ты постареешь, — говорил Олег.

 — Губа отвиснет, брюхо растолстеет. Не годен станешь под седло, егда вернусь я… Мне что, я выберу из табуна другого, и объезжу, аки тебя, и обучу скакать, абы не достали стрелы. Послушным будет новый конь… А с тебя, мой верный, снимут шкуру, и вымочат ее, и разомнут, и сапоги пошьют иль ту же сбрую… Но лишь одно я от тебя сумею сохранить — имя твое, и посему ты будешь жив и навсегда со мною, коль именем твоим другого кликать буду. Я позову, а ты заржешь… Кто ж виноват?! Что ж мне творить, коль век коня и человека настолько разный?!

Но пробил час! А с матерью прощаться недосуг…

Вот и котомка за плечами, и посох руку холодит.

Длань старца на плечо легла.

— Пошли же, отрок. Путь наш далек…

Оборотился княжич — у ворот стоял отец, а под десницею его — братья, и ветер волосы на главах перепутал…

Да где же мать?!

Хоть бы одним глазком позреть ее… Вон руки! Руки на решетке окна светлицы! Мать?

А под ногами уж и степь ковыльная трепещет.