Врешь! Людей только страха лишить — они на великие дела способны!
Никодим ссутулился, уронив руки между колен, и Андрей увидел его морщинистую, в клетку, шею.
— Барин ты, Андрей, и замашки все твои барские, — обидчиво сказал Никодим. — Не стыдно так старому человеку говорить?
— Прости, я сгоряча, — поправился Андрей.
— Да я не обижаюсь. Мое дело, конешно, лошадьми править, не людями. Откуда ж мне знать-то…
— Ну, прости, Никодим!
Кучер встал и вдруг погрозил ему пальцем, бросил в сердцах:
— Все вы так! Бывало, везу твоего дядю с кем-нибудь из губернии или еще повыше, а они сидят сзади меня и говорят, и говорят! И все ведь за народ, за православных пекутся, все за него страдают.
Как ему жить, да что он думает, да что хочет. Послушать, дак батюшки мои, все как на ладони! Слушай их да живи… А меня с ними ровно и нету! Хоть бы раз кто спросил: Никодим, ты как жить-то хочешь? Никто. Чего кучера спрашивать. Мне же всегда чудно делается. Как так, думаю. Сидят, за народ страдают, а в толк не возьмут: нужно ли народу-то ихнее страдание? Эх, да что там…
Он умолк, но Андрей подтолкнул, попросил тихо:
— Говори, говори, Никодим.
— Говори не говори… — отмахнулся кучер. — Были тут в Есаульске ссыльные. Тоже страдальцы за народ, ежели послушать их. Уж так хорошо говорят, так хорошо — поначалу уши развесишь и слушаешь. Одно слово — мученики! А когда подумаешь умом-то да глазами поглядишь — кто они есть‑то? Они же ведь никакого дела не знают, никакой работы в руках не держали! Ходят токо да царя ругают.
Вот уж ругают! Тут и подумаешь: а чего не ругать-то? Я бы тоже ходил да лаял. Главное: ничего не делай, пальцем не пошевели, а к тебе уважение! Тебя в страдальцы записывают! Конешно, у нас в Сибири попривыкали: ежели ссыльный, знамо — мученик. Их вон тыщами пригоняют. Да кабы из них хоть половина от всей души за народ пострадала, была бы нынче эдакая смута? Христос один был, а гляди — все народы к свету вывел. Потому что праведником был.
Ты вот тоже в народные заступники вышел, пострадать собрался, но в чем твоя праведность содержится? Мучили тебя, конешно, много, намытарился — что говорить… Когда я почту в Красноярск возил, на станции какой, бывало, заложат неровных лошадей — и вот уж мука-то начиналась. Не тянет одна кобылешка — и хоть ты лопни! По хорошей дороге еще ничего, а чуть снег убродный — не тянет. И так, бедная, намучается, аж падает. А другая — прет! За себя прет и за нее.
