Тем временем Чингиз занимал Есаульск.
Контору нефтеразведки можно было разместить в любом пустующем доме, однако знаменитый разведчик недр выбрал здание райисполкома — бывший особняк купца Белоярова. Он обошел его вокруг, поцокал языком, воздел руки:
— Хороший дом! Какой хороший дом!
— Памятник архитектуры, — с гордостью объяснил председатель райисполкома. — Охраняется государством. Купец тут жил, бога-атый.
Чингиз осмотрел помещение изнутри, заглянул в кабинет председателя и заявил:
— Подходит! Завтра привезу контору.
— Вы уж простите, уважаемый Чингиз, — вежливо сказал председатель. — Поищите другое здание. Эвон сколь пустует!
Чингиз сверкнул глазами и, не простившись, покинул исполком."
"Несдобровать бы председателю, если б в тот день двое из нефтяников не устроили поножовщину с местными жителями и не были арестованы милицией. Чингиз приехал в милицию возмущенный, дверь к начальнику растворил ногой.
— Отдай моих людей!
Начальник заупрямился, дескать, уголовное преступление, есть раненые, и злостным хулиганам грозит срок.
Чингиз вышел во двор, осмотрел бывший архиерейский дом снаружи, и он понравился ему больше, чем райисполком. Начальник милиции, видя, что гость ушел недовольный, побежал следом — хотел отношения смягчить, по-доброму расстаться.
— Выпусти людей! — еще раз попросил Чингиз.
— Не могу я! — взмолился начальник, не подозревая, что Чингиз редко когда просит дважды. — Закон есть! По закону сделано!
Тогда Чингиз отступил на шаг и сказал:
— Закон — это я.
Людей у тебя своих возьму. Дом возьму, тебя возьму, твоя жена пол будет мыть в конторе.
И, не говоря более ни слова, вышел со двора, хлопнул дверцей легковушки, приказал ехать к большому начальнику.
Через три дня архиерейский дом, который вот уже больше сорока лет удерживали в своих руках ЧК, ГПУ, НКВД и МВД, был взят, очищен от милиции, а кабинет владыки занял Чингиз. Начальник же милиции выпустил его людей, прикрыв уголовное дело с ведома прокурора, а сам выехал служить в дальний приход простым участковым уполномоченным.
Он не знал тогда, с кем вступил в единоборство, и по своей есаульской дремучести все еще продолжал верить, что обществом по‑прежнему правят власть и государственные органы. Ему и в голову не приходило, что есть на свете другая, кроме милиции, сила, способная управлять не только народом, а всей жизнью вообще.
