Она заходила во дворы жителей Коммунарска — дворов таких осталось мало — потомков тех, кто вышел из Воронежской губернии, кого подъела революция да войны, — разговаривала с хозяевами, если кто-то тайком просил благословения — трудилась, святой воды — святила, крестить — крестила, а совета спрашивали — советовала. И не сказала ни одного слова прощания, потому что дело было не в словах. Покидая избу своих земляков, она кланялась земным поклоном, однако никто и в ум не взял, что это последний ее поклон."
"И наконец, мать Мелитина заглянула в запущенный, нежилой двор дома на краю деревни.
Молодая лебеда уже пробилась сквозь многолетнюю старую, крапива оторочила зеленым мехом саму избу, крыльцо и все надворные постройки. Сквозь щели между досок наглухо забитых окон проглядывал пыльный пергамент бычьего пузыря вместо стекла. Если дул ветерок, то он хрустяще всхлопывал, и в ушах долго потом стоял звук, напоминающий звонкий барабан. Дверь тоже была заколочена на большие самоковные гвозди, так что внутрь дома попасть мать Мелитина не смогла.
Она побродила вокруг, цепляясь подолом за сухостойкую траву, потрогала стены, углы и присела на крыльце.
Этот дом строил Андрей. Тут жил, тут появлялись на свет внуки матери Мелитины…
Вернувшись на холм в свою келью, она стала делать котомку. Взяла приготовленный заранее мешок из-под муки, отрезала лишнее — поклажи немного, вложила в уголки по луковице и обвязала их длинным, купленным для этой цели фитильным ремнем. Положила туда книгу в старом кожаном переплете, икону Божьей Матери, медную жестянку со святой водой, мешочек сухарей, берестяную кружку и завязала котомку.
— Собралась, — вслух сказала она и оглядела стены: будто бы все остается в порядке.
Затем она надела рубаху, от ворота до края подола исписанную химическим карандашом, дорожную рясу, почти новые кирзовые сапоги, повязала платок и сверху покрылась платом, застегнув его на булавку у подбородка.
— Оделась, — с облегчением вздохнула она.
Взяв котомку, она остановилась на пороге, еще раз оглядела свою келью и ей поклонилась.
На улице она подперла дверь колом, прихватила палку и присела на бревнышко перед дальней дорожкой. Сенбернар поднялся из своего убежища, тряхнул отвисшими брылами и сел возле ног.
— Пойдем, перекрестясь, — проронила она, но еще не шевельнулась. — Пора…
Встала мать Мелитина, посмотрела на все четыре стороны с высокого холма, — даль-то какая кругом! Да ничего, глаза боятся — руки делают.
