Чтобы никто потом не смел ткнуть пальцем, чтобы потом в одно горло, одним ором кричать и доказывать — революции без крови не бывает! Иначе как же оправдаться, если потом, через много лет, начнут ревизию, если потомки пожелают узнать, почему светлое будущее добывалось такой кровью и почему самая гуманная революция делалась таким жестоким и негуманным образом. Потомки могут промолчать, оставаясь в неведении, но могут и спросить, если останется хотя бы один вот такой, не пожелавший пойти со всеми.
И поэтому сейчас, пока не поздно, на изменника надо: повесить ярлык уголовника, погрязшего не в крови, так в корысти.
А мздоимцы презренны во все времена."
"Эти люди в следственной камере и те, кто стоял за ними, думали сейчас не о революции даже и не о себе. Они мыслили о будущем и мстили «своему».
— Так продолжайте, — поторопил старший из следователей. — Что вы начали понимать? Что Соломатин не бандит?
«Они не могут простить мне и то, что все эти годы я жил в полном забвении, — подумал Андрей.
— Что жил в чистоте, в Мире, в Труде и Любви. А они продолжали свое дело…»
— Я начал понимать, почему некоторые партизанские отряды не хотят разоружаться, — глухо проговорил Андрей.
— Любопытно, почему? — спросил один из следователей, хотя ему наверняка было нелюбопытно: вот если бы ему натягивали на политическую статью, тогда бы — да.
— Они не могли доверять власти, которая установилась, — сказал Андрей. — Которую сами установили.
Старший поморщился. Это ему было невыгодно и совершенно не нужно, поскольку он сам знал, почему не сразу разоружались партизаны.
— Но вернемся к нашему вопросу, — проговорил он надменно. — Десять пудов золота, награбленного вашим Соломатиным, пока не возвращены государству.
— Почему вас не интересуют мои политические убеждения? — спросил Андрей.
— Потому что десять пудов золота дороже, чем ваши убеждения, — резко проговорил старший из следователей.
«Зачем им понадобился этот допрос?» — Андрей посмотрел на того, который писал протокол, и тут же вспомнил: ритуал! Для убедительности надо соблюсти ритуал, иначе кто же поверит? Да и можно ли сочинить препирательства со следователем так искусно, чтобы и через сто лет никто не усомнился в правдивости документа.
Ритуал — дело великое. Особенно когда дело касается вечности.
— Я не получал ни взяток, ни золота, — твердо сказал он. — Ни от Соломатина, ни от кого другого. Прошу это записать в протокол.
