— Папа, а у тебя между пальцев кровь, — сообщил Петр, — Вон как чужими пимами натер!
— Люба! — позвал Андрей. — Любушка, убери детей! Слышишь, убери! И ноги мне вымой…
Сам он не мог оттолкнуть их, не мог выпустить из своей руки руки дочерей. Любушка сняла детей с печи, налила теплой воды в лохань и стала мыть ноги.
— Что они с тобой делали? — спросила она, задавливая в себе ужас.
— Потом, потом, — простонал он.
Глубокой ночью в негаснущее окно Березиных постучали. Любушка оставила Андрея и метнулась к замерзшему стеклу, потом к двери, и скоро с клубами морозного воздуха в избу вошла Альбина Мамухина.
За все время жизни в Березине она никогда не перешагивала порога Андреева дома, лишь, встретив на улице, на мгновение поднимала глаза и даже не кивала, словно видела совсем чужого человека.
— Я овечку привела, — не поздоровавшись, сказала Альбина. — Давай зарежем и в горячую шкуру завернем. По-другому не спасешь.
Андрей лежал в полузабытьи и видел лишь обрывочно, что делали женщины.
Вот втащили зарезанную овцу, вот подвесили ее, вот уже ободрали…
Потом они снесли Андрея на стол, завернули в овечью шкуру мездрой к телу и снова подняли на печь. Возились с ним, как с ребенком, пеленали, помогали друг другу, но молча, словно каждый спасал Андрея в одиночку.
— К утру полегчает, — заверила Альбина перед уходом, и то было последнее, что он слышал.
Утром и правда стало легче. Не уснувшая ни на секунду Любушка была рядом — промокала обильный пот с лица, и он, прежде чем очнуться от сна, услышал эти прикосновения.
Она приподняла голову Андрея и поднесла глиняную кружку с питьем. Андрей выпил густой травяной настой и попросил освободить грудь от овечьей шкуры.
— Мерин пропал? — спросил он.
— Запалился, — сказала Любушка.
— Почему же я живу? — вздохнул он. — Меня расстреляли…
— О чем ты, Андрей?
— Да, меня расстреляли, — повторил он. — Меня обманули… А я смерти боюсь, Любушка! Я так ее боюсь…
Наверное, ей показалось, что он бредит.
Она закрыла его рот ладонью и зашептала, целуя лицо:
— Молчи, молчи, молчи…
— Боюсь! — отняв ее руку, сказал Андрей. — Я не боялся смерти, потому что был мертв! Чего мертвым-то бояться?.. Если боюсь, значит, живу! Ожил! Воскрес!..
— Андрей! — взмолилась Любушка. — Милый, успокойся. Тебе чудится, ты бредишь. Ну? Очнись, это я перед тобой, я! А в горнице спят наши дети, ну?
— Я в памяти, — признался он. — Я все осознаю, все чувствую.
