Не выстоять нам, Матушка, перед наказанием эдаким, не исполнить урока. Что же с людьми станет, коли мы все умом и нервами повредимся? Черная птица Фирин не отступится, пока не изведет нас, убогих, пока не завладеет душами нашими — не успокоится. Люди теперь от нас шарахаются, потому что слух пущен, будто мы если работаем в гнидобойке, значит, вшей по баракам разносим, а с ними и тиф. Боятся люди нас, хоть на расстоянии и беседуют, и жалеют. И торжествует племя гулагов, летает над головами, смеется, окаянное.
Не допусти, Господи, чтоб одолели нас черные птицы! Не дай пропасть народу православному, не дай поставить его на колени перед антихристом и отродьем его.
Заступись, Матушка!..»
Трудилась мать Мелитина, писала молитвы свои на рубахе, стоя у аналоя в храме, где когда-то постриг приняла. И Ангел в образе отца затепливал ей свечи.
И вот однажды, когда погибал дух сестер в гнидобойке и не было слова на устах, способного остановить погибель, взмолилась она в отчаянии:
— Владыко! Неужто кончился путь народа моего? Неужто обрек Ты его на муки смертные и гибель? Пощади православных, Господи! Ведь зачем-то был Тебе нужен народ? Не для одних только мук сотворил Ты его, Вседержитель!
И в тот же миг увидела мать Мелитина книгу на аналое, невиданную и никем не читанную.
Потянулась она к книге и прочитала: «Книга судеб народов. Какие были, какие ныне есть и какие впредь будут».
Прочитала и не смогла поднять руку, чтобы открыть книгу. А свеча между тем догорает, кривится, истекает воском.
«Книга судеб народов»…
Буквочки красные, и свет от них идет, манит, подзуживает: открой, ну, открой же и читай.
— Ангел мой! — воскликнула мать Мелитина. — Можно ли мне читать книгу эту?
И услышала знакомый детский голос:
— Читай, тебе позволено.
Свеча же между тем едва уже дышит, и фитилек всплыл в воске, и зачадил огонек. Осенила себя крестом мать Мелитина, огляделась — не видать ли Ангела, чтоб свечу новую затеплил. И вдруг видит, как в темном храме возник огонек и поплыл к ней, несомый чьей-то рукой.
«Вот и свет мне несут, — подумала она. — Благослови, Боже!»
И тут увидела мать Мелитина другую руку, которая затепливала свечу у аналоя. Увидела и вмиг узнала, чья это рука!
Голос же сладкий, нежный, так и шепчет в ухо: читай, читай, тебе позволено…
Смахнула мать Мелитина свечу, отпрянула от аналоя.
— Не стану читать! Ты в храм проник и меня искушаешь!..
А свечка, ставленная Ангелом, догорела, и в храме наступил мрак.
