— А ну-ка уматывайте вместе с собакой!
Андрей подхватил катушку билетов, начал сматывать ее, торопливо забормотал:
— Простите, простите, ради Бога…
Мать Мелитина стояла у двери, опустив голову, а сенбернар лизал ей руки. Кондукторша выхватила катушку у Андрея, выпалила гневно:
— С собаками проезд воспрещен! Выметайтесь!
— Не гони нас, голубушка, — попросила мать Мелитина. — Я сыночка вот нашла…
И тут же замолкла: слова ее взбесили кондукторшу.
— Не положено! Вам русским языком сказано! Не то милицию вызову!.
. Господи, ни днем, ни ночью от вас покоя нету! Понавезли сибулонцев проклятых!"
"Сенбернар выскочил на улицу с виновато потупленной головой.
— А мы с тобой пешком пойдем, сынок, — сказала мать Мелитина. — Недалеко тут… На ходу и поговорим.
— Мне нельзя опаздывать, мама! — взмолился Андрей. — У меня отнимут пропуск… Не пустят в школу!
— Тогда поезжай. — Мать Мелитина обласкала его взглядом. — Поезжай с Богом. И помни, что сказано было.
Андрей бросился за ней, удержал на ступенях.
— Но я не успел сказать!.. Дети у меня, маменька, семья… Они в ссылке, в Михайловке! В Северном Казахстане, на Ишиме… Помоги им выжить, маменька! Помоги, пока я здесь… У меня душа разрывается! Помоги! Пропадут!..
— Очисти вагон! — требовала кондукторша, комкая билеты. — Даю отход!
— Помогу, езжай. — Мать Мелитина поцеловала Андрея в лоб и сошла на землю. — Я за тебя спокойна. Только помни…
Дверь с грохотом затворилась. Андрей метнулся к окну, побежал по вагону, набирающему скорость.
Мать Мелитину осыпало синими искрами.
— Как же ты?.. — по движению губ Андрея угадала она. — Как ты живешь?..
Сенбернар рыл лапами снег и щерился на этот мертвый холодный огонь…
25. В ГОД 1970…
С осени Андрей Николаевич еще надеялся и верил, что внук приедет. Перебесится, перемелет обиду и явится вместе с женой и сыном, чтобы ублажить деда. Все-таки березинская порода: как бы ни разошлись во взглядах, а родная кровь потянет и приведет к миру.
Ведь когда-то с братом Сашей вон как далеко расходились, казалось, вовек пути не сойдутся, но после размолвки лишь теснее жались друг к другу и делили по-братски одну-единственную долю. Да если рассудить, то не обида встала между ними тогда на холме — человек, ищущий прощения. И теперь этот человек, наверное, стоит перед Колиными глазами и молит — прости, прости меня! Он убийца, палач, некогда хладнокровный зверь в образе человеческом.
