— Господи, зачем же в окна?
— А вместо решеток, — объяснил стрелок и втянул голову в плечи. — Не все сняли, только железные, кованые, с узором."
"Прошка Грех приковылял ближе к воротам и встал, прислушиваясь. Белесые глаза его оживились, открылся вваленный рот.
— Пускают? Али не пускают? — прошамкал он. — Спроси-ка толком-то, дочка.
Мать Мелитина спохватилась, попросила ласково:
— Пусти нас, сынок. Мы только на могилки глянем да вербочки положим.
— Не могу я, матушка, — почти взмолился стрелок. — Никак нельзя!
— Да ведь мы на минутку.
И уйдем. Столько верст прошли…
— Пожалейте меня, ей-богу! Накажут строго, не могу. Начкар — человек суровый…
— Ну, Бог с тобой, — согласилась мать Мелитина. — Тогда вот вербушки возьми да положи сам. Кресты каменные, должны стоять…
Стрелок взял вербу и с облегчением, будто вынырнув из воды, хватил воздуха, сунул ветки под шинель.
— Положу, матушка, — начал он, однако низкий и звучный скрип железной калитки ударил по ушам. Часовой вытянулся, и очки поползли на кончик носа.
Дрожащей рукой он спрятал вербные сережки за пазуху и вздрогнул от низкого, сильного голоса:
— Деревнин! Что за базар на посту?!
Из калиточного проема выступил человек в военном, заложил руки за спину, оглядывая посторонних, перевел взгляд на стрелка.
— Взятки брать?
Он выхватил из-под шинели стрелка вербу, повертел в руке, постучал букетом по хромовому сапогу.
— Та-ак… В чем дело?
Прошка Грех вдруг поднял палку, замахнулся на военного.
— Нехристь, так твою мать! — заругался он.
— Ныне везде вход позволен! Ныне и в Иерусалим пускают!
Стрелок слегка успокоился и стоял, опустив глаза. Мать Мелитина взяла у военного вербу и оттеснила Прошку. Военный усмехнулся, мотнул головой.
— Погляди на них! Вражьи недобитки… К кому пришла?!
— К сыну, — сказала мать Мелитина. — И к деверю.
— За что сидят?
— Ни за что.
— Все вы ни за что!
— Они в могилах, — несмело вставил часовой и тут же поправился: — Давно похоронены. На погосте.
Военный стрельнул прищуренным глазом в его сторону, сказал, добрея и теряя интерес:
— Тут не музей и не проходной двор.
Учреждение… Идите-ка домой.
Мать Мелитина подняла глаза к иконе, перекрестившись, попросила:
— Прости его, Господи…
Военный машинально проследил за ее взглядом, качнулся на носках — скрипнули ухоженные сапоги.
— А вербу дай, — вдруг сказал он. — Так и быть, положу… Кому только? Фамилии?
— Нет у них фамилий, — сказала мать Мелитина. — Только имена. Сергий и Даниил. Рядом лежат.
