— Когда?
— Ну… когда мы поссорились.
— Аа… Я извинился. Я был пьян и крайне расстроен. Не вспоминай об этом, пожалуйста.
Слышу звук поцелуя.
— Считай, что я ту запись удалил.
— Ну это же неправда, зачем ты врёшь. Ты никогда ничего не удаляешь.
— Ты просто не думай об этом. Её нельзя удалить.
— Почему?
— Потому что она может быть не в единственном экземпляре. И если ее смонтировать, вырезав пару кусков, то тебя нельзя будет отмыть даже до условного, понимаешь? Поэтому нам нужна страховка на этот случай. Вот сейчас проверка у нас, и если докопается Зольников до того эпизода… А он же, сука, как неутомимый бульдозер копает и копает! — с ненавистью.
— Нельзя, в общем…
— Ясно…
— Ясно?… Я Настя столько ради тебя делаю. А ты мне один только этот эпизод и припоминаешь! — со злой обидой.
— Извини меня. Я знаю. Я очень благодарна, Глеб. Просто страшно…
— Ну чего ты боишься? Мы же целое. Ты меня никогда не предашь, я тебя. Верно?
— Верно… Поедем уже… Что тянуть? — нервно срывается ее голос.
— Настя… Настя… ну что ты? — ласково, утешающе.
— Что за нервы, моя девочка? Я тебя никому никогда не отдам. Я всех уничтожу, кто посмеет на тебя косо взглянуть. И Зольникова этого в порошок сотру.
— Не надо! Хватит порошков… У меня на эти порошки аллергия!
— Тогда — успокойся. Что тебя трясёт всю?
— Да паспорт этот чертов… Мало ли что теперь?..
Врёт… даже я не видя ее глаз и лица слышу, что врет. А он и подавно видит. Но делает вид, что верит в ее искренность?
Забавная игра… Маньячная. А моя Настя марионетка… кукла… Он за ниточки дергает, она исполняет.
Зачем тебе эта игра в чувства Муратов? Это такая любовь у тебя к ней?
— Настенька моя… — с нотой похоти, — иди сюда.
— Глеб, да ты что… опаздываем!
Ну, давай, братишка, — смотрю я на часы. — Пора.
— Подождут. Столько сколько будет надо. Все, блять, у меня будут ждать! Никто и слова не посмеет сказать. Тут выше меня никого нет. А значит… и выше тебя!
— Глеб, телефон твой…
Выдыхаю…
Меня тошнит от факта, что он трогает её.
Что она не смеет дернуться.
Открыв вторую фрамугу, Настя тихо причитает: «за что мне?». Глубоко и судорожно дышит.
— Настя! Прости, моя хорошая, — возвращается Муратов. — Отменяем сегодня ЗАГС.
— Почему?
— Зольников, мразь, поздравил! Не мог до понедельника потянуть. Знал же, что у меня событие!..
— Что — Зольников? — растерянно.
— Отправил таки, гаденыш, документы в Главк. Сука.
— И что теперь?… — испуганно.
— Ничего! — вдруг меняется его тон на весёлый.
