Красив. Богат. Женат (СИ)

Маришка, вцепившись клещами в мои предплечья, вся красная и мокрая от натуги, рычит сквозь стиснутые зубы.

Я, бл*дь, тужусь вместе с ней. Каждую потугу вместе проходим, и мои силы уже на исходе. Меня трясет от усталости, дичайшего страха и боли за нее.

На*уй детей! Нет! Все! Я не позволю ей еще раз пройти через это!..

- Давай! – командует тетка с руками толщиной с мои ноги, - головка показалась!.. Еще!.. Ну, девочка, давай, роди его!..

И Марина делает это. Полностью отрывает корпус от кресла, принимая сидячее положение, и выталкивает из себя нашего сына.

Все замолкают, и тишину взрывает громкий детский плач.

И вместе с ним меня разрывает, нахрен, изнутри. С мощной отдачей в голову и конечности. Пол под ногами раскачивается, приходится прикрыть глаза.

- Арсений Рустамович, - толкают в плечо и суют в руки холодный металл, - режьте.

Глубокий вдох через нос и продолжительный выдох. Поднимаю веки и вижу, как все присутствующие смотрят на меня с тревогой. Все, кроме сына. Тот, суча ручками и ножками, лежит на груди Маришки.

- Все нормально? Нашатыря дать?..

Трясущейся, как у алкаша с похмелья, рукой перерезаю пуповину, и уже через пару мгновений получаю сверток с моим сыном внутри. Маленький, сморщенный комочек бордового цвета, весь в смазке и крови. Но такой теплый и уютный, что мое сердце, разбухнув, от переизбытка эмоций, выплескивает из себя горячее щемящее чувство, что перекрывает горло и заполняет влагой глаза.

- Брюнетик, - басит огромная акушерка, - отцова порода.

Да. Бл*дь.. не знаю. Не понятно ничего, но пушок волос на голове черный, как у меня.

Я готовился и настраивался девять месяцев, а сейчас стою размазанный в кашу. Колотит знатно, и руки трепетно сжимают его, как самое ценное сокровище.

- Давайте, мы его вымоем и в красивую пеленочку завернем, - воркует медсестра, забирая сына.

Я оборачиваюсь на Марину, с ней еще возятся врачи, и ей не до меня.

- Выйдете к родственникам? – деликатно намекают на выход.

Иду как пьяный, пошатываясь.

Раиса и Герман нервно вышагивают вдоль него, но, заметив меня, резко замирают.

И дальше меня едва не сбивают с ног. Герман жмет руку и крепко обнимает, Рая, повиснув на шее, плачет и расцеловывает щеки. Я теряюсь малость, никак не могу привыкнуть к столь бурному проявлению родственной привязанности. Что это по-настоящему, и ничего постыдного нет в том, чтобы получать от этого удовольствие.