Поэтому не смей приходить сюда и называть меня за это трусом.
Алекс делает глубокий вдох.
– Я никогда не говорил, что ты трус.
– Я… – моргает Генри. – Что ж. Сути дела это не меняет.
– Ты думаешь, я хочу такой же жизни, как у тебя? Такой же жизни, как у Марты? Жизни в чертовой золотой клетке? Когда тебе едва позволено говорить на публике или иметь свое собственное мнение…
– Тогда о чем мы вообще здесь разговариваем? Почему тогда мы спорим, если наши с тобой жизни так несовместимы?
– Потому что и ты всего этого не хочешь! – гнет свою линию Алекс.
– Ты не хочешь жить в этом дерьме. Ты ненавидишь все это.
– Не говори мне, чего я хочу, – говорит Генри. – Ты даже не представляешь, каково это.
– Слушай, может быть, я и не чертов король, – начинает Алекс, пересекая комнату, ступая по чудовищному ковру в сторону Генри, – но я знаю, каково это, когда всю твою жизнь определяет семья, в которой ты родился. Те жизни, о которых мечтаем мы с тобой, – они не так уж и отличаются. Не настолько, чтобы эти различия имели хоть какое-то значение.
Ты хочешь взять то, что тебе было дано, и сделать мир лучше. Того же хочу и я. Мы можем… мы можем придумать способ сделать это вместе.
Генри молча смотрит на него, и Алекс буквально видит, как чаша весов балансирует в его голове.
– Не думаю, что я способен на это.
Алекс отворачивается от него и пошатывается так, словно ему влепили пощечину.
– Ладно, – произносит он. – Знаешь что? Плевать. Я ухожу.
– Хорошо.
– Я уйду, – говорит он, повернувшись и наклонившись к Генри, – когда ты скажешь мне уйти.
– Алекс.
Теперь он стоит вплотную к Генри. Если сегодня вечером ему и разобьют сердце, то он заставит Генри набраться мужества и сделать все правильно.
– Скажи, что все кончено. Я сяду на самолет и улечу. Вот и все. А ты оставайся здесь в своей башне, чтобы влачить свое жалкое существование, и напиши об этом целую книгу гребаных грустных стишков. Плевать. Просто скажи это.
– Да пошел ты, – говорит Генри. Его голос срывается, и он хватает Алекса за воротник, а Алекс понимает, что будет любить это упертого говнюка вечно.
– Вели мне уйти, – требует он с тенью улыбки на губах.
Алекс чувствует все даже прежде, чем это происходит, – Генри отталкивает его к стене, дико и отчаянно прижимаясь к его губам. Слабый привкус крови расцветает на языке, и он улыбается, открываясь навстречу, впиваясь в рот Генри и хватая его за волосы обеими руками. Генри стонет, и Алекс ощущает дрожь во всем теле.
