Говорил медленно и практически без интонаций. — В сундуке — белье. Сундук в гостиной. На кроватях еще на всех… Соломенный тюфяк на печке, должен хорошо гореть. Порох…
Я слушал Бежича очень внимательно и тщательно запоминал, мысленно представляя себе планировку их дома и рассчитывая маршрут едва ли не до шага. Чем меньше движений я там совершу, и чем быстрее все вспыхнет до небес, тем больше шансов, что тушить будут долго. И еще дольше — соображать, что дом был пустым, когда загорелся.
— Вроде все, — сказал Бежич и посмотрел на меня.
Глаза больные, как у побитой собаки. Ччччерт, плоховато. Сдал старик. Держался огурцом, а тут как-то враз превратился в развалину. Эх, прости, Степаныч, приободрить-то тебя нечем…
— На выход, — я мотнул головой в сторону двери. — Пора.
Взлетел по лестнице, как раз в тот момент, когда Яшка вошел в комнату.
— Все готово, дядя Саша, — доложил он. Орел у меня Яшка! В глазах азарт и несломленная решимость. — Вот, я принес. Только три почему-то, я думал, что четыре.
Гранаты перекочевали из карманов Яшки в мои.
И бутылка, заткнутая туго свернутой газетой.
Первым из подпола появился старший Бежич. За ним выбралась сонная Милена. На недовольной мордашке следов слез не видно, только заспанная слегка. Не капризничает, не куксится. Понимает, умная девочка, что сейчас не время. Последней выбралась Эмилия. Я опасался, что она вообще расклеится, но, кажется, после разговора про горючее, она наоборот воспряла духом.
— Пора что ли? — обреченно проговорил Бежич.
— Пора! — кивнул Яшка.
— Сейчас через насыпь переберемся, а дальше километр по лесу, и вот она моя лоханка. Доставлю с ветерком, в лучшем виде.
— Погодь, — я придержал Бежича за рукав и посмотрел на так и стоящие на столе стаканы с самогонкой. — Давай-ка на посошок бахнем с тобой!
— Да зачем еще… — начал, было, Бежич, но закончить я ему не дал. Подтащил к столу, ухватив за полу ватника и прошептал на ухо, так чтобы дочь с внучкой не слышали.
— Соберись, старик, тебе еще дочку с внучкой спасать, а ты раскис, — потом подмигнул Эмилии, поднял оба стакана, один протянул Бежичу.
Тот безропотно взял. — Давай, Степаныч, вздрогнули!
Я одним глотком опустошил свой стакан, но не ощутил ни вкуса, ни опьянения. Бежич выпил, заперхал, занюхал рукавом. На глазах выступили слезы."
"— На вот, сальцем закуси! — я быстро сунул ему в зубы кусок сала. Ага, как-то да сработало! На бледных впалых щеках появился слабый след румянца. И даже глаза перестали быть такими пугающе-восковыми.
