После завтрака тяжесть…
Смахнув в миску первую порцию нашинкованной капусты, снова располагаю половинку головки на доске и продолжаю рубать тоненькие полоски.
– Странно, – протягивает мама озадаченно. – Ты вроде совсем мало съела.
Зря поделилась.
Она ведь теперь всему придает повышенное значение, хоть и говорит, что держать меня под колпаком не планирует. Видимо, чтобы я расслабилась. По глазам вижу – другое. Она волнуется.
Как же это, оказывается, стремно – быть проблемным ребенком!
– Ничего страшного, мам.
Просто немножко неспокойно в желудке. Как будто мутит, но так, мм-м, совсем лайтово. Пройдет.
– Может, позвоним Семену Борисовичу?
– Ну, ты что! – натужно смеюсь. Как же это трудно теперь… – Ты же не станешь из-за всякой ерунды врача вызывать? Ты не параноик, мам. Никогда не была. Не начинай сейчас.
Она смеется, однако и у нее не совсем искренне это получается.
Вот мы разговариваем и смеемся. А я не могу перестать думать о Ярике. Сердце, как будто поймав какую-то циклическую динамику, то и дело с болью сжимается.
Потом хуже… Промежуток между этими микроприступами сокращается.
Готова поклясться, что сердечная мышца не просто от моральных мук ноет, она изнурена физически.
После того ночного визита больше с Яром не встречались. А ведь двенадцать дней прошло… Я соблюдаю рекомендации, но и к себе прислушиваюсь.
Увижу его – больно. Без него – невыносимо!
Пыталась позвонить. Он… сбросил. Четыре раза. Вчера у окна полдня караулила. Мама с папой, конечно, просекли.
Только мне пофиг. Они молчали, я не оправдывалась. Хотела, как до этого, увидеть хоть через стекло. Но Градские будто на Луну улетели! Никто не появлялся ни во дворе, ни на террасе.
Он остынет. Я поправлюсь. И мы поговорим.
Обязательно.
И все наладится.
Обязательно.
– Как думаешь, «томат по вкусу» это сколько?
– На эту кастрюлю одна ложка.
– Что бы я без тебя делала!
Очевидно, не готовила бы борщ. Она даже не любит его. Приучена к другой кухне, более изысканной. Это я… у Градских подсела.
На многое.
Где же мой Ярик? Где?
Пока я душевно «отъезжаю», мама улыбается. И тут же растерянно уточняет:
– Столовая или чайная?
– Столовая.
А потом… В дверь со стороны террасы коротко стучат, и в кухню входит тетя Ника. Только взглянув на нее, понимаю: что-то произошло. Сердце пропускает удар, а затем принимается усиленно молотить ребра.
– Привет.
– Привет, Доминик! Что-то случилось?
– Здравствуйте, – мой шепот едва различим в общем шуме.
