Крик болотной птицы

— Во как, — безучастно произнес Лысухин. — Не меньше десяти верст… А что, немцы в хуторе есть? Или, скажем, полицаи…

На этот вопрос старичок отчего-то долго не отвечал. А затем сказал:

— Есть. Полицаи… С утра наехали — целая орава. Кого-то ищут… Шарят по домам да по сараям. Того и гляди, доберутся и сюда. А ведь доберутся, — тоскливо произнес старик. — Сарайчик-то хотя и на отшибе, а все равно — доберутся. А у меня старуха. И дочь с внуками…

Больше старик не сказал ничего, да больше ничего и говорить-то было не нужно.

Все было понятно и без того. Коль полицаи доберутся до сарайчика, то обнаружат в нем Лысухина. А коль обнаружат Лысухина, то худо придется и самому старику, и его старухе, и дочери с внуками, и всему хутору. Вот такой, значит, получается расклад — четкий и понятный.

Обо всем этом Лысухин думал так, будто он размышлял сейчас не о себе самом, а о ком-то постороннем, о ком-то, кто к нему не имеет никакого отношения. По сути, это были размышления о собственной смерти, но даже это Лысухина сейчас не пугало.

И неизвестно, что тому было причиной — характер ли капитана, полученная ли им рана, подспудное ли осознание того, что сейчас война, а он солдат, и, значит, пока он жив, ему надо воевать и надо побеждать.

— Не волнуйся, отец, — сказал Лысухин. — Я сейчас уйду из твоего сарая… Все будет хорошо. Разве я не понимаю… Вот только помоги мне подняться, а то что-то я совсем ослаб…

Старик суетливо подбежал к Лысухину и помог ему встать.

— Спасибо, отец, — улыбнулся Лысухин.

 — Коль я встал, значит, еще повоюю… Ты вот что… Ты одолжи мне свои вилы.

— Вилы? — удивился старик.

— Да, вилы, — подтвердил Лысухин.

— Вот. — Старик поднял с земли вилы и сунул их в руки Лысухину. — Бери, коль уж они тебе так нужны…

— Очень нужны, старик, — сказал Лысухин. — Без них какой же я боец… Ты вот что. Выгляни-ка из сарайчика да посмотри, нет ли поблизости этих гадов-полицаев.

Старик приоткрыл двери и осторожно выглянул.

— Вроде как не наблюдается, — с сомнением произнес он.

 — Где-то вдалеке шумят, а так, чтобы поблизости не видно.

— Тогда я пошел, — сказал Лысухин. — Ты, батя, извиняй меня за беспокойство. Сам небось понимаешь — война.

На это старик ничего не сказал, лишь закивал. Он помог Лысухину дойти до дверей, даже отворил двери, но наружу не вышел, так и остался в сарае.

План Лысухина был прост. Ему надо было во что бы ни стало уберечь этого старичка, его старуху, его дочь с внуками от полицаев.