Кристин, дочь Лавранса

 – Эрленду стоило только протянуть руку, чтобы получить и звание рыцаря, и власть, но он отвернулся от всего этого ради блуда! Но теперь я вижу, что и ты против меня. Может быть, ты думаешь заодно с Осмюндом и Трондом, что для меня большая честь, если эти знатные люди хотят взять мою дочь в жены для одного из своих родичей?

– Я уже сказала тебе, – промолвила Рагнфрид с некоторой запальчивостью, – что, по-моему, тебе не следует быть таким обидчивым и бояться, как бы родичи Эрленда не подумали, что они унижают себя, вступая с тобой в родство! И прежде всего, как ты не понимаешь: мягкая, уступчивая девочка имела мужество воспротивиться нашей воле и отвергнуть Симона Дарре… Или ты не видишь, что Кристин сама на себя не похожа с тех пор, как вернулась из Осло, не видишь, что она ходит как околдованная?.

. Разве ты не понимаешь, что она так любит этого человека, что если ты не уступишь, то может произойти большое несчастье?

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил отец, окидывая ее острым взглядом.

– Бывает, что иной здоровается с зятем, не ведая о своем с ним родстве, – сказала Рагнфрид.

Муж словно окаменел; лицо его медленно бледнело.

– Ты же ее мать! – хрипло сказал он. – Или ты… или ты видела… такие верные признаки… что смеешь обвинять в этом свою собственную дочь?..

– Нет, нет, – поспешила сказать Рагнфрид. – Я не то хотела сказать, что ты думаешь.

Но ведь никто не может знать, что произошло или что может произойти. Она ни о чем другом не может думать, кроме своей любви к этому человеку… это я видела… И может доказать нам в один прекрасный день, что любит его больше своей чести… или жизни!

Лавранс вскочил на ноги:

– Да ты с ума сошла! Как ты можешь так думать о нашей милой, хорошей девочке! С нею, конечно, ничего плохого не могло случиться там, у монахинь! Ведь она же не какая-нибудь скотница, которая ложится под забором.

Ты должна сообразить, что она не могла видаться с этим человеком или разговаривать с ним много раз, – все это, разумеется, пройдет, это только блажь молоденькой девушки! Богу известно, мне тяжело и больно видеть, что она так горюет, но ты должна согласиться, что со временем все это должно пройти…

Жизнь, говоришь ты, и честь… Здесь, в своем собственном доме, я уж сумею уберечь мою девочку.