Лицо девочки было мертвенно-бледно, а черные глаза мерцали неестественным блеском.
– Проводи гостя, пожалуйста, – сказал хозяин дома, обращаясь к ней.
Девочка протянула руку товарищу, он кинул на нас умоляющий взгляд.
– Карточный долг, сударь, – долг чести, – высокопарно напомнил инвалид, и девочка повела моего попутчика куда-то за лестницу.
Я присоединился к игрокам. Снизу донеслись странные звуки, и стало неуютно.
Друг за другом отправились в подвал майор со своим попутчиком. Инвалид неизменно умудрялся взяток не брать, даже при двух тузах на руках.
Оставшись наедине с хозяином дома, я приготовился метать колоду, но странный человек развернулся и поехал прочь от стола.
– Куда же вы? – спросил я с недоумением.
– Игра окончена, – ответил инвалид, ловко взбираясь по лестнице, ведущей на второй этаж.
– А мои товарищи, почему не идут сюда? – Мой голос, казалось, не принадлежал мне более.
– Не хотят! – И странный человек вновь разразился приступом гомерического хохота. – Вот такая вышла занятная партия!
Он скрылся, и свечи мгновенно потухли.
Гостиную накрыл мрак, а затем в камине сам собой вспыхнул огонь. В отчаянии я схватил горящее полено и бросился туда, куда отводила моих попутчиков девочка. За лестницей был вход в подвал, и крышка люка была открыта. Я догадывался, что увижу нечто ужасное, но все равно пошел туда, ведомый какой-то неизъяснимой силой. Слабое пламя колыхалось, и темные птицы теней, махая огромными рваными крыльями, разлетались при моем приближении.
Свет выхватил из мрака ноги, и я узнал щегольские сапоги майора. Он висел, подвешенный к потолку. На глазах у него были игральные карты. Я поднял полено, и карты, как бабочки, упорхнули прочь, открыв зияющие окровавленные глазницы. Ноги сами понесли меня наверх, и крик застрял в сдавленной ледяным ужасом груди.
Я пришел в себя только тогда, когда вызванные ямщиком солдаты выводили меня из дьявольского дома.
Оказалось, что в усадьбе уже давно никто не живет и там не могло оказаться ни странного инвалида, ни маленькой девочки.
Я был обвинен в умышленном и зверском убийстве трех человек, и не миновать бы мне пожизненной каторги, если бы не врачи, обнаружившие у меня явные признаки помешательства…»
Старинная статья произвела на меня двоякое впечатление: с одной стороны, было лестно, что наша семья поселилась в месте, о котором писали еще сто лет назад, в одной из известнейших по тем временам газет; с другой – гнетущее состояние усилилось.
